Хроноагент. Гексалогия

полотно, тонкий дюраль. Любая пуля навылет прошьет. А он на нем в небо поднимается! В тебя хоть снизу, от земли, не стреляют, а в него – со всех сторон. Поменялся бы с ним? Думаю, при виде “мессеров” ты заорешь “мама” и полные штаны наложишь. А он дерется и побеждает. Двадцать семь самолетов сбил! Что улыбаешься? Думаешь, это просто, раз он сумел, значит, любой сумеет? Да таких, как он, на всем фронте можно по пальцам пересчитать!
– Побольше всетаки будет, – поправляю я комбата.
– Пусть так, – соглашается он, – но ты мне соврать не дашь. Сколько ребят в первом же вылете гибнет!
Я согласно киваю, а комбат заканчивает свою гневную речь:
– Ну а как в небе приходится драться, ты. Скворцов, сам час назад видел. Все на твоих глазах было. Я только удивляюсь, Андрей, что тыто ему не отвечаешь?
– А ты сам все хорошо сказал. Я отвечу посвоему. Костя, где гитара?
Лавров с готовностью протягивает мне инструмент. Я запеваю:
– Всю войну под завязку я все к дому тянулся…
Голоса замолкают, потому что эта песня не только о летчиках, но и о всех воюющих вообще.
– Ктото скупо и четко отсчитал нам часы нашей жизни короткой, как бетон полосы. И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда, ну а я приземлился, вот какая беда.
– Давайте, славяне, выпьем за тех, кто уже никогда с нами не выпьет. “Он был проще, добрее, ну а мне повезло”. Лучше не скажешь, – говорит комбат.
После поминального тоста, само собой, воцаряется молчание. Но выпитое берет свое. Общая беседа распадается на отдельные разговоры. В нашем конце стола разговор идет о военном искусстве. Я рассказываю о Волкове, о его “академии” и трагической гибели. Рассказываю и о Кребсе, отдавая ему должное как искусному пилоту, грамотному тактику и очень опасному противнику. В заключение рассказываю, как мы с Сергеем дрались вдвоем против двух дюжин “Ме110”.
– Да, – говорит Костя. – Это похлеще, чем их – восемь, нас – двое.
– Запомнил?
– А как же! Спойка ее.
Беру гитару и запеваю песню, ставшую гимном нашей аскадрильи.
– Хорошо поешь, Андрей, – говорит Ненашев, – только в жизни у тебя както не по песне выходит. В песне ты с напарником даже на тот свет вместе летишь. “Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину. Летим, друг без друга нельзя. А на деле? Вы же, как я понял, парой шли. Как же ты одинто оказался? Выходит, бросил тебя твой ведомый. Почему не помог?
Я закуриваю, затягиваюсь пару раз, глядя в голубые глаза, которые с прищуром смотрят на меня.
– Не наступай на мозоль, комбат. Мне этот разговор еще перед вылетом нелегко дался. Так было надо. Ктото один из нас должен был взять немцев на себя, чтобы другой прорвался и доставил разведку. Решили, что на этот раз им буду я. Если ты думаешь, что Сергея так легко было на это уговорить, ты ошибаешься.
– И я так думаю! – горячится Лавров. – Не такой Серега человек, чтобы друга бросить. Они с Андреем с Финской, да что там, с училища вместе.
– Постой, постой! – Ненашев перегибается через стол, забирает у меня недокуренную папиросу и жадно затягивается, глядя мне в глаза. – Не хочешь ли ты сказать, что еще на земле, перед вылетом, уже знал, что тебе придется остаться одному, принять бой с десятью “мессерами”, чтобы прикрыть его прорыв? Что же ты за человек? Неужели в тебе ничего не дрогнуло? Не страшно было?
– Если честно, то дрогнуло. А что я за человек? Да обыкновенный. Ты поставь себя на мое место. Вот ты приходишь к выводу, что задание можно выполнить, только пожертвовав одним из двоих. Скажешь ли ты напарнику: “Ты останешься прикрывать, а я доставлю разведку”?
Теперь молчит комбат, ему нечего возразить.
– И страшно мне тоже было. Страшно за то, что Сергей мог не выдержать и ввязаться в бой. Тогда все было бы напрасно.
– Костя, разливай, – командует пришедший в себя Ненашев. – Сейчас, Андрей, мы будем пить за тебя стоя. И не смей возражать!
Но возразить я не успеваю. Тяжелый взрыв затыкает мне рот и расплескивает самогон из кружек. С потолка сыплется земля. Тут же гремит еще один взрыв, за ним – третий, четвертый. Командиры хватаются за оружие, надевают каски. В блиндаж врывается сержант:
– Товарищ капитан! Немцы! Танки!
– Сколько их?
– Трудно разглядеть, далеко еще, и пыль мешает. Идут прямо на нас.
– По местам! К бою!
Комбат надевает каску, хватает бинокль и, проходя мимо меня, говорит:
– Ты же говорил, они раньше утра не начнут!
– Ничего не понимаю, – бормочу я, пожимаю плечами и выхожу из блиндажа вслед за комбатом.