После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
– Расскажите.
– Какнибудь потом, Дима. Сейчас, сам видишь, не до интересных бесед. Надо выбираться отсюда поскорее, пока не закоченели и не занесло нас песком.
Идем мы долго. По такому рыхлому песку не разгонишься. За все время пути нам не попадается ни одного живого существа. Ни зверей, ни птиц, ни насекомых. Ни кустика, ни травинки. Только песок и ветер. Привал делаем только один, чтобы передохнуть и подкрепиться. Подкрепляемся сухим пайком: бутерброды с ветчиной, обильно посыпанные серым песком.
В точку перехода мы прибываем уже глубокой ночью. Анатолий быстро настраивает аппаратуру, и через несколько минут в темноте начинает светиться сиреневый эллипс.
– Прошу, – Анатолий делает широкий жест рукой. Без всякого сожаления мы покидаем «марсианскую пустыню».
Мысль первая: «Лучше бы остаться там!» Мысль вторая: «Время побери! А сможем ли мы вообще отсюда кудато выбраться?»
Мы стоим чуть ли не по пояс в густой жиже с неприятным, резким запахом какихто углеводородов. Весьма ароматических. Здесь царит полумрак, от жидкости поднимаются густые испарения. Дальше чем на десять, пятнадцать шагов ничего не видно. И жара. Термометр показывает плюс сорок два.
– Еще один такой переход, Толя, и я тебя дисквалифицирую. Куда ты нас загнал, Время побери!
– А я откуда знаю? Надо было куданибудь уйти из той мерзлой пустыни, вот и ушли сюда.
– Если ты думаешь, что здесь лучше… В Схлопку! Где здесь ближайший переход куданибудь? Там хоть присесть можно было. А здесь? Представь, если придется тащиться по этому болоту те же пятьдесят километров.
– Пятьдесят не придется, – прерывает мое словоизвержение Анатолий. – Здесь до перехода всего пятнадцать.
– Всего! Успокоил. Пятнадцать километров по пояс в такой вязкой грязи! Это больше сотни в нормальных условиях.
– Извини, но ничего другого предложить не могу.
– А я и не требую. Пойдем, что ли.
Первые два часа пути сопровождаются проклятиями и руганью. Потом и это стихает. Все силы расходуются на то, чтобы продираться сквозь хоть и жидкую, но довольно плотную и липкую грязь. Слышится только тяжелое дыхание, чавканье и хлюпанье. Время от времени то здесь, то там поверхность этой клоаки вздувается большим пузырем. Этот пузырь громко лопается, и нас обдает волной аммиачного или сероводородного смрада.
Вскоре мы обнаруживаем, что если остановиться, то более или менее плотное дно, по которому мы шагаем, начинает медленно, но неотвратимо засасывать ноги. Приходится прилагать немалые усилия, чтобы освободиться. Вывод: останавливаться нельзя. Я даже не гадаю, что это за Фаза, почему она такая? Не до этого. Надо поскорее выбираться отсюда, пока еще силы есть. А силы уже на исходе.
Бреду, еле переставляя ноги, и посматриваю на других. Не дай Время, упадет ктонибудь. Тут даже крикнуть не успеешь, захлебнешься сразу. Особую тревогу вызывают у меня Сергей с Дмитрием. Они – наше слабое звено. Наташу с Анатолием мы долго тренировали. Вир прирожденный охотник, должен выдержать. О Петре и речи нет. А вот ребята… Зря всетаки мы потащили их с собой. Еще пара таких Фаз, и они свалятся, и никуда больше не смогут идти. Просто погибнут. И нам останавливаться нельзя. Здесь просто негде остановиться. Что делать? Тащить их на себе? Далеко ли мы сможем их утащить?
А что делать, если в следующей Фазе будет чтонибудь еще похлеще этого? Да еще и зверюги какиенибудь? Конечно, мы будем защищать ребят, и спасать их до конца.
Но если так пойдет и дальше, то конец этот не за горами. Ленка была права: я потом всю жизнь буду казнить себя за то, что потащил их с собой. А что было делать? Бросить их одних в глухой тайге? Или оставить на растерзание отморозкам Герасимова? Дайто Время, чтобы следующая Фаза, куда мы попадем, оказалась нормальной, пригодной для жизни. Если мы сами не найдем возможности в ближайшее время передохнуть, то дальше и от нас толку будет немного. А про ребят и говорить нечего.
Я не раз видел, как окончательно иссякают силы, и никакая воля к жизни не в состоянии заставить человека сделать еще какуюнибудь сотню шагов, которая может спасти его. И замерзают люди рядом с теплым жильем. И тонут, добравшись до берега, но не имея сил на него подняться. И разжимаются ослабевшие пальцы, двух секунд не дождавшись спасительной руки, и человек падает в пропасть. Все это я видел не раз. К нам, хроноагентам, это не относится. Нас на курсе моральнопсихологической подготовки специально тренировали бороться до конца, даже тогда, когда бороться уже невозможно. Я хорошо помню, как, истерзанный пытками, я полз по раскаленному песку к роднику, который один только и мог спасти меня. Сил не было, израненное тело бурно протестовало против каждого движения.
