После командировочных посиделок летчик-испытатель Андрей Коршунов просыпается поутру не только в чужом номере, но и в чужом времени и даже… в чужом теле. На дворе 41-й, через месяц начнется война, а он теперь — летчик-истребитель Злобин, прибывший в Москву за новым назначением.
Авторы: Добряков Владимир Александрович, Калачев Александр
Вот если бы они были бронированными, как те монстры, что атаковали нас в диком лесу, нам пришлось бы туго.
Полдень. Вновь сооружаем навес и делаем привал. За обедом прикидываем, что с утра мы прошли не более двадцати пяти километров. Быстрее двигаться просто невозможно, мешает густая трава. Все в уме прикидывают, сколько нам еще осталось до перехода, и настроение, и без того близкое к нулю, падает до точки замерзания. Не добавляет оптимизма и фраза, брошенная Петром:
– Я читал у Рея Бредбери рассказ. Там на Венере идет такой же бесконечный дождь. Он доводит путников до помешательства. Один стреляет по тучам, другой решает утопиться и застывает под дождем, задрав голову и разинув рот.
Ночь мы проводим в какойто мрачной полудреме. Трудно крепко заснуть, будучи мокрым насквозь. Хорошо еще, что здесь не холодно. Температура держится днем и ночью стабильно: около тридцати градусов. Наш относительный покой трижды нарушает ночная стрельба. Утром в траве мы обнаруживаем трех мертвых скоракроков. Так окрестил Сергей помесь рака, скорпиона и крокодила.
И вновь, как и день назад, мы за завтраком слышим знакомое «Укхх! Укхх!» Все хватаются за оружие, но я жестом руки останавливаю нашу команду, беру бластер и выхожу вперед. Хватит расходовать боеприпасы на этих шипастых головастиков. Неизвестно, что ждет нас впереди. Прислушиваюсь, и когда в шуме дождя начинают различаться шлепки прыжков, стреляю на звук из бластера.
Ослепительная вспышка, и огромное облако пара с веселым свистом устремляется в небо. Прислушиваюсь еще раз. Тихо, только дождь шумит. Удачное накрытие. Я возвращаюсь к прерванному завтраку.
– Вот так мы теперь и будем с ними поступать, – говорю я и отрезаю от окорока приличный кусочек.
Мы продолжаем наш «земноводный» путь. Говорить стараемся поменьше. Когда после каждого слова приходится сплевывать попадающую в рот воду, речь становится невнятной и маловразумительной. Настроение – никуда. И подбодритьто нечем. Не дай Время, скоро может получиться как у Бредбери. На одном из привалов Дмитрий ворчит:
– Помоему, у меня уже жабры отрастать начали. Не видно?
– Пока нет, – смеется Лена, – но чувствую, что и у меня к этому идет.
– Что, Дима, – спрашивает Вир, – наверное, жалеешь, что не остался у Кинбрусов, как хотел?
– Хм! Хотел бы я знать, кто из нас сейчас об этом не жалеет? Андрей Николаевич, вы как? Только честно.
– Если честно, Дима, то жалею. Что ни говори, попали мы весьма удачно. Можно было и другого перехода подождать.
– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – бормочет Петр.
На одном из ночлегов Лена раскрывает ноутбук и какоето время работает на нем. Внезапно она останавливается и задумывается. Решительно захлопнув компьютер, она говорит:
– Все верно. Это – отличный индикатор, позволяющий сделать заключение о том, что деятельность этих господ в данной Фазе уже развернута, – видя, что мы не понимаем, о чем идет речь, она поясняет: – Я имею в виду положение женщины. Если женщину унизить, лишить ее всех прав, сделать общедоступной, как в Фазе у Вира, что получится?
Исчезнет главный стимул к деятельности. Зачем преуспевать, бороться, завоевывать расположение женщины? Ведь можно пойти в этот дом и выбрать там себе любую, на свой вкус. И ни одна тебе не откажет. Как говорится: если уж бог хочет когото наказать, то прежде лишает разума. Если хочешь, чтобы общество побыстрее деградировало, унизь женщину, сделай ее бессловесной тварью, предметом общего пользования. Таких примеров в истории было немало. Мусульманские общины. Православная Русь до XXVIII столетия. Впрочем, об этом, помоему, уже был разговор.
– А не преувеличиваете ли вы, Елена Яновна, силу полового влечения, как доминирующую составляющую в развитии человечества? – пытается возразить Сергей. – Хотя, конечно, половое влечение – вещь серьезная. Но есть же и другие стимулы. Деньги, слава…
Лена усмехается и хочет возразить, но я опережаю ее, напевая слова старой песенки:
– Есть у каждого в резерве деньги, слава и консервы, и могила, занесенная песком. Ты, Серега, думаешь, что Лена преувеличивает? Нет, друг мой. На мой взгляд, она даже преуменьшает. Ты сказал: «Деньги, слава». А для чего? Для чего нужны деньги, слава, власть, наконец? Все, что человек ни делал за всю историю своего существования, он делал во имя женщины, подбодряющей его благосклонным взглядом и ласковыми словом. Я не говорю об искусстве, оно целиком порождено половым стремлением… Грубовато звучит. Скажем: любовью. Причем любовью разнополой, как бы ни исходили на дерьмо сторонники однополой «любви». Такая, с позволения сказать, «любовь» не может ничего породить, кроме черной порнухи. Она сама по себе
