«Задверье», «Американские боги», «Дети Ананси». И, конечно, «Звездная пыль», положенная в основу одноименного голливудского блокбастера Мэтью Вона с Робертом Де Ниро, Мишель Пфайфер и Клер Дэйнс в главных ролях. Это — романы Нила Геймана, известного художника, поэта и сценариста, но прежде всего — писателя, которого критика называет мастером современной фэнтези. Однако славу Нилу Гейману принесли не только романы, но и малая проза — удостоенные самых престижных премий сказки, рассказы и новеллы. Перед вами — удивительная коллекция страшных, странных и смешных историй Нила Геймана, которые откроют для вас врата в причудливые миры, за грань реальности.
Авторы: Нил Гейман
Вкус просто неземной.
– Это вкус Солнца, – сказал Огастес ДваПера Маккой, поглощая мясо с рвением, на которое способен только по-настоящему большой человек. В одной руке у него была ножка, в другой – кусок грудки. – В жизни не пробовал ничего вкуснее, и я не жалею, что проделал такой долгий путь, чтобы попробовать это чудо. Но я все же буду скучать по дочери…
– Волшебно, – добавил Джеки Ньюхаус. – Это вкус любви и прекрасной музыки. Это вкус истины.
Профессор Мандалай записывал все. Он описывал свои ощущения, записывал впечатления других членов клуба, стараясь при этом не замарать страницы, поскольку в свободной руке у него было зажато крылышко, которое он объедал с величайшим тщанием.
– Странно, – сказал Джеки Ньюхаус, – по мере насыщения у меня во рту и в желудке становится все горячее.
– Да. Так и должно быть. К этому лучше готовиться заранее, – откликнулся Зебедия Т. Кроукрастл. – Есть огневок и раскаленные угли. Иначе на организм выйдет тройная нагрузка.
Зебедия Т. Кроукрастл трудился над головой птицы, разгрызая кости и клюв. Они молниями вспыхивали у него во рту, но Зебедия лишь ухмылялся и продолжал жевать.
Кости жар-птицы, брошенные в очаг, сначала занялись оранжевым, а потом вспыхнули ослепительно белым пламенем. На двор кофейни Мустафы Строхайма опустился густой жар, все вокруг мерцало, как если бы сидящие за столом смотрели на мир сквозь воду или марево сна.
– Какая прелесть! – чавкала Вирджиния Бут, – В жизни не ела ничего вкуснее. Это вкус моей юности. Вкус вечности. – Она облизнула пальцы и взяла с тарелки последний кусок жаркого. – Сантаунская жар-птица, – сказала она. – А она еще как-нибудь называется?
– Феникс из Гелиополиса, – ответил Зебедия Т. Кроукрастл. – Птица, гибнущая в пламени и возрождающаяся из пепла, поколение за поколением. Птица Бену, носившаяся над водами, когда еще не было света. Когда приходит время, она сгорает в огне из редких пород дерева, пряностей и ароматных трав и воскресает из пепла, раз за разом, к вечной жизни.
– Горячо! – воскликнул профессор Мандалай. – У меня внутри все горит! – Он хлебнул воды, но легче, видимо, не стало.
– Мои пальцы, – произнесла Вирджиния Бут. – Взгляните на мои пальцы. – Она протянула руку над столом. Пальцы светились изнутри, словно подсвеченные огнем.
Воздух стал таким горячим, что в нем можно было запечь яйцо.
Внезапно с шипением посыпались искры – это два желтых пера в волосах Огастеса ДваПера Маккоя стали стоймя, как струи фейерверков.
– Кроукрастл, – сказал охваченный пламенем Джеки Ньюхаус. – Признайся, как долго ты ешь Феникса?
– Больше десяти тысяч лет, – сказал Зебедия. – Тысячей больше, тысячей меньше. Это не трудно, если наловчиться; наловчиться – вот в чем загвоздка. Но этот Феникс – лучший из всех, что я готовил. Или правильнее сказать, что сегодня я удачнее всего приготовил этого Феникса?
– Годы! – воскликнула Вирджиния Бут. – Они из тебя выгорают!
– Все верно, – признал Зебедия. – Но прежде чем приступить к трапезе, надо привыкнуть к жару. Иначе запросто можно сгореть.
– Почему я этого не помнил? – спросил Огастес ДваПера Маккой сквозь окружавшие его языки пламени. – Почему я не помнил, как уезжал мой отец, и его отец до того, как они все уезжали в Гелиополис есть Феникса. Почему я вспомнил об этом только сейчас?
– Потому что сейчас и твои годы тоже сгорают, – сказал профессор Мандалай. Он захлопнул книгу в кожаном переплете, потому что страница, на которой он писал, вспыхнула. Обрез книги обуглился, но все остальное не пострадало. – Когда годы сгорают, возвращается похороненная в них память, – Профессор выглядел намного плотнее, живее, и он улыбался. Раньше никому из членов Эпикурейского клуба не доводилось видеть улыбки профессора Мандалая.
– Мы сгорим без остатка? – спросила раскаленная Вирджиния. – Или выгорим обратно в детство, обратно в духов и ангелов, и начнем все сначала? Хотя это не важно. О, Красти, как это прекрасно!
– Наверное, – произнес Джеки Ньюхаус из-за стены огня, – в соус стоило бы добавить чуть больше уксуса. Такое мясо, думаю, заслуживало чего-то покрепче. – И он исчез, словно растаял в пламени.
– Chacun a son gout, – заметил Зебедия Т. Кроукрастл, что в переводе означает «на вкус и цвет…», облизнул палеи и покачал головой. – Лучше не бывает, – сказал он с невероятным удовлетворением.
– Прощай, Красти. – прошептала Вирджиния. Она протянула руку сквозь пламя и на пару мгновений крепко сжала его смуглую ладонь.
В следующий миг на заднем дворе кофейни Мустафы Строхайма в Гелиополисе
