И.Ефремов. Собрание сочинений в 4-х томах. т.3

— Скажем, револьвер и ужасающую брань! — прищурилась Сима.
Гирин проницательно посмотрел на нее.
— Оставь женские штучки, Сима. Скажи сразу — что плохо?
— Ничего не плохо, но… я не поеду с тобой и вообще — зачем я вам?
— Как ты можешь так шутить!
— Я отнюдь не шучу. Неужели ты… вы этого не видите? У вас в жизни было уже все, вы захвачены наукой, что вам еще надо?
Гирин замер в недоумении, как остановленная на скаку лошадь, потом тряхнул головой, будто сбрасывая что-то.
— Надо еще много и прежде всего тебя! — последнее слово прозвучало резко, как удар, и Сима физически почувствовала его силу. — Ты ошибаешься, думая, что я тот самый Ваня Гирин, который носился на гребной лодке по Неве. И не тот, кто добросовестно практиковал в северной больнице или был главным хирургом и командовал госпиталем. Даже не тот, кто приехал в Москву почти два года назад. Всех нас меняют, лепят по-иному, оставляя лишь основу, время и опыт, да еще собственное старание — падение или совершенствование. И новому Ивану Гирину нужна позарез Серафима Юрьевна Металина — такая, как она есть сейчас, сию минуту.
— Но у тебя превыше всего наука!
— Тот, для кого превыше всего наука, — одержимый фанатик, а я никогда не был и не буду таким. Но не буду тебя уверять, что в тебе — вся жизнь. Нет, как бы я ни любил тебя, мне надо, кроме тебя, еще много, так же как и тебе помимо меня. Иначе что ж — мир как комната, и все, что в этой комнате, вырастет, словно в кошмаре, до чудовищно преувеличенных размеров! Да?
— Да! — тихо сказала Сима, снова приближая к лицу Гирина свои погибельные глаза. И на этот раз вся власть над прошлым, настоящим и будущим перешла к Симе. И никогда еще Гирин не испытывал такой светлой радости и столь полного соответствия чувств.
Наконец Сима высвободилась, вскочила и велела Гирину любоваться слоном. Когда он повернулся, Сима уже переоделась, стояла у приоткрытого окна и, смотрясь в него, как в зеркало, оглаживала на себе высохшее платье.
— А как же утюг? — воскликнул Гирин.
— Не надо. Мне пора, я обещала сегодня позаниматься с девочками.
— А вечером, попозже?
— Мне хочется побыть одной! И не надо смотреть так изучающе, Иван, хороший мой… — прошептала, покраснев, Сима. — Ничего нет за этим. Просто побыть одной.
Сима, поднявшись на носки и вытянув шею, крепко поцеловала Гирина.

Гирин застал профессора Андреева над кучей раскрытых толстых справочников, с дымящейся папиросой в зубах — явление экстраординарное.
— Простите великодушно, что побеспокоил, но тут Мстислав прямо обращается к вашей милости!
По возвышенной фразеологии было ясно, что профессор чувствует себя на грани важных событий.
— Прочтите, утром доставлена из МИДа.
«Убедительно прошу проверить материалах отца упоминание новом минерале двт прозрачные сероватые кристаллы тчк спросите Гирина что известно воздействии мозг излучений зпт ядов зпт газов заключенных кристаллах минералов приводящее потере памяти тчк выясните срочно. Сугорина описание камней похищенных прошлой весной Горном музее телеграфируйте мне Нью-Дели посольство Ивернев».
Профессор озабоченно следил за выражением лица Гирина, и, не увидев достойной, по его мнению, реакции, недовольно вздохнул.
— Ничего не знаете? — с оттенком презрения воскликнул геолог.
— Ничего, Леонид Кириллович! — сознался Гирин. — Конечно, я подумаю, посоветуюсь со знающими людьми — биофизиками, биохимиками, но боюсь…
— Эх, вы!
— А вы!
— Так ведь тут что-то новое!
— А почему вы не допускаете, что может быть нечто совершенно новое и неизвестное в нашей области? Чужая наука обязана быть мудрее? Студенческое представление, позвольте сказать.
— Да я ничего, — примирительно буркнул Андреев. — Значит, попробуете выяснить? Только если можно — поскорее.
— Конечно! Все же два-три дня понадобятся.
— Ну, так это отлично. Я сегодня еду в Ленинград читать дневники, попутно выясню у матери Мстислава, где Сугорин, и снесусь с ним. Меньше чем в три дня тоже не уложиться. Ужинать будем?
— Нет.
— Ну и хорошо. Мне к семи часам в Шереметьево.
Спустя несколько часов Андреев вел неторопливый разговор с матерью Ивернева.
— Мы с вами, кажется, однолетки, Леонид Кириллович?
— Если вы девятьсот второго года.
— Тогда вы постарше: я — девятьсот пятого. Но все равно, мы одного поколения. Следовательно, вам понятно, что я не могу ничего знать о делах тринадцатого-пятнадцатого года. Ищите сами. Располагайтесь в комнате Мстислава. Я вам помогу лишь технической работой: разбирать почерк Максимилиана Федоровича. Плохо быть второй