каменюка.
Огонь, и сразу — лёд. Великан раскаляется докрасна, его окутывает облако свистящего пара. Оглушительный треск, грохот — и каменный истукан взрывается, разлетается на тысячу осколков.
Верховный маг шевелит губами, в грохоте взрыва и крике толпы с трудом разбираю, что он говорит:
—Изыди, исчадие тьмы, порождение бездны.
Мерцающая дымка вокруг него внезапно густеет, наливается синевой, падает ему на плечи. Теперь это мантия, будто сотканная из ночного неба, с искрами звёзд. Верховный маг одним движением срывает мантию с плеч, неуловимо быстро раскручивает и бросает в меня.
Тёмная, как ночь, материя взлетает в воздух и разворачивается. На мгновение повисает, и плавно опускается, преображаясь на лету. Мантия раскрывает крылья, вытягивает шею, выпускает когти… и вот уже сверху на меня пикирует, разинув зубастую пасть, иссиня-чёрный дракон.
Один удар сумрачного крыла — и плечо пронзает болью. Рука немеет, будто чужая. Бросаю наугад пару заклинаний — одно за другим, как гранаты — не помогает. Тварь, сотканная из мрака, спокойно пропускает сквозь себя огонь и лёд. Ай да Верховный маг, видно, сам не прочь побаловаться с тварями из бездны. С кем поведёшься…
Мой внутренний бог хмыкает. Если бы я не был так занят, удивился бы странному эху в черепе при каждом звуке его голоса, и чувству, что голова вот-вот треснет по швам, как перезрелый плод. «Порождение бездны… — с весёлой злостью рычит мой бог, и вдруг запевает оперным тенором, так что у меня едва не разлетается черепушка: — О, баядера, о, прекрасный цветок!»
Вспыхивает перед глазами картинка на старом пергаменте — листок из книги на древнем языке. Простые грубые слова, архаичный слог, на котором теперь говорят только трухлявые вывески и драконы. Давно утратившие первоначальный смысл, ставшие набором невнятных слов, бессмысленными проклятьями. Бог весть, почему в моих руках они обрели первоначальную силу. Не время рассуждать.
Выкрикиваю слова, что висят передо мной, выжженные на пергаменте. Картинка с нарисованной тварью вспыхивает призрачным огнём, и дракон надо мной, уже изготовившийся к атаке, тоже корчится вместе с ней. «Легче, легче, парень, — весело командует мой внутренний голос. — Нежнее».
Повинуясь слову заклятия, сумрачная тварь трепещет, складывает крылья и падает возле моих ног. Загнутые когти вонзаются в камни разрушенного алтаря, разинутая пасть нежно шипит, выпускает клубы чёрного тумана. Красные глаза размером с блюдце блестят, когда сотканный из мрака дракон смотрит мне в лицо.
«Люби меня, как я тебя, и более того!» — фальцетом выпевает мой внутренний бог и смеётся.
Толпа дружно ахает. Верховный маг зло вскрикивает, его невозмутимость испаряется, как дым. Он срывает с пояса верёвку, комкает и бросает в меня. Верёвка шлёпает мне в грудь, обращается сороконожкой, вцепляется тысячью коготков, подбирается к горлу. Пытаюсь сорвать металлическую тварь — бесполезно. Хищно щёлкают игольчато-острые жвала, вот-вот перегрызут глотку. Чёрт, засада! Так глупо помереть…
Щёлк, щёлк. Клацают челюсти. Хрустит сминаемый металл. Кто-то визжит.
Со звоном к ногам падают огрызки того, что осталось от сороконожки. Размазанной тенью мелькает и исчезает в моём походном мешке питомец-червяк. Мне кажется, или он здорово изменился?
С трудом перевожу дух, и тычу пальцем в застывшего от изумления Верховного мага:
—Взять!
Сумрачный дракон прыгает в воздух. Со свистом расправляются крылья чернее ночи. Одним прыжком порождение мрака достигает своего создателя, сбивает его с ног. Верховный маг издаёт придушенный вопль, и его накрывает тёмная шевелящаяся масса.
—Убейте его! — у герцога Урбино зычный голос. Таким только полками командовать. — Смерть!
Отпрыгиваю в центр зелёной полянки, к самому священному дереву. Со всех сторон с оружием наголо сбегаются гвардейцы. Как их много. Колышется возбуждённая толпа, подбадривает солдат криками. О чём ты только думал, Эрнест? Теперь тебе точно конец.
Впервые вижу предел своей магии. В левом углу зрения мигает короткая синяя полоска. Она быстро подрастает, но её пока недостаточно. Недостаточно для решительных действий.
Выхватываю топор, на раз-два срубаю ветку, на которой всё ещё болтаются забытые всеми жертвы. Ветка с двумя обессиленными телами тяжело обрушивается в траву. Ещё взмах топора, и оковы распадаются на части. Хоть что-то я могу напоследок сделать. Если нас убьют, мы умрём не как жалкие шавки.
Резкий порыв ветра, ледяная тень падает на площадь. Все — и друзья, и противники, — задирают головы.
Теперь
