Император мира

* *

МОСКВА. Ночь на 26 мая (8 июня) 1917 года.

Гулкий цокот множества копыт по камням мостовой казалось должен был перебудить всю Москву. Во всяком случае Воскобойников то и дело замечал лица, мелькающие в окнах на всем пути их следования от самой Ходынки.

Да, уж, все, как всегда. Секретность, тайны и такая несусветная глупость! Предлагал же он перевезти эти странные ящики просто в кузовах грузовиков. Причем, просто посреди бела дня! И кто бы на них обратил внимание? Вот именно, никто.

Но, нет, начальству, как всегда, виднее. Нельзя, мол, днем. Там днем тысячи людей толкутся. Обязательно увидят. Пойдут разговоры разные. Зачем, мол, нам разговоры? Ну, ладно, не хотите днем, давайте ночью. Просто грузовиками с охраной в кузове. Конечно, три грузовых автомобиля, едущие колонной по ночной Москве, будут бросаться в глаза, но, по крайней мере, вряд ли разбудят многих. Особенно, если перевозить таинственный груз глухой ночью, да еще и отправить поодиночке каждый грузовик разными маршрутами. Но, опять же, начальство потребовало конного сопровождения грузовиков и обязательно колонну. Мало ли что!

И вот теперь десяток всадников из гарнизона московского жандармского дивизиона будят копытами своих коней пол-Москвы! И начальство хочет секретности! Ну, не идиоты ли?! Стоило ли так стараться сохранить в тайне выгрузку этих ящиков из дирижабля, да еще и оберегать их от посторонних глаз столько времени, чтобы вот так вот буквально прокричать на всю столицу — вот, мол, люди православные, а у нас тут секрет-секрет!

Воскобойников зло покосился на кузов, из которого торчали ящики. Ну, хоть прикрыли бы их нормально! Идиоты!

Так, проклиная идиотизм начальства и досадуя на необходимость сего ночного вояжа, ротмистр и доскакал до самых ворот мрачной Сухаревской башни.

* * *

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ИМПЕРАТОРСКАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ «МАРФИНО». 27 мая (9 июня) 1917 года.

Я изволил завтракать. Обычно я завтракаю вместе с Георгием, но этой ночью малец отпросился ночевать в лагере вместе со всеми. Я не возражал. В конце концов, уже в августе он отправится в Звездный городок, так что пусть привыкает, пока папа рядом. Опять же, охрана учится обеспечивать его безопасность, но при этом не мозолить глаза и не лезть в мальчишеские разборки. Не думаю, что если граф Брасов лишний раз получит в лоб от сверстника, то от Георгия сильно убудет. Да и понимают остальные чей он. Так что пусть. Пусть учится практической жизни.

В общем, завтракал я сегодня в гордом одиночестве, если не считать за компанию моего камердинера Евстафия Елизарова, исполнявшего в Марфино заодно и функцию дворецкого. Так что Евстафий молча прислуживал за столом и делал вид, что он предмет меблировки. Это, кстати, общая проблема прислуги, когда господа-хозяева просто перестают ее замечать.

Я усмехнулся своим мыслям. В мое время, там, в третьем тысячелетии, многие панически боялись того, что их ноутбуки и смартфоны, без разрешения владельцев, пишут их разговоры и передают куда следует. В этом же времени точно такую же функцию часто выполняла домашняя прислуга, запоминая все сказанное в их присутствии (а иногда откровенно подслушивая и подсматривая) и делясь своими сведениями с некоторыми заинтересованными лицами. Причем, смею заметить, что агентурная сеть Евстафия в Москве и Петрограде вряд ли уступала агентуре Имперской СБ или Отдельного Корпуса жандармов. И если там информация, прежде чем попасть ко мне в виде выжимок, сначала проходила несколько степеней фильтрации, то сведения от Елизарова поступали мне напрямую.

Наверняка и ИСБ, и ОКЖ уже были в курсе такой дополнительной деятельности моего камердинера, но пока они никаких действий не сей счет не предпринимали.

Откушав яичницу с беконом и гренками, киваю Евстафию, и тот тут же подал мне кофе и трубку, уже заправленную табаком.

— Утренние газеты не желаете, Ваше Величество?

Улыбнувшись, замечаю:

– Что пишут в газетах — я знаю. У меня для этого есть целое Министерство. Расскажи лучше о том, чего в газетах не пишут.

Елизаров поклонился и начал свой доклад. В отличие от официальных докладов моих министров, данный рассказ носил весьма живой и интересный характер. Евстафий умел весьма красочно описывать и события, и разговоры, и даже жесты с мимикой говоривших. Разумеется, в пересказе тех, кто там присутствовал в качестве “мебели”.

Покуривая трубочку и попивая кофе, я узнавал великосветские сплетни, уличные слухи, карточные разговоры господ генералов, похождения бравых офицеров