Роман-тетралогия «Империя под ударом» — это исторический, политический детектив. Главный герои — Павел Путиловский, надворный советник Особого отдела Департамента полиции — настоящий профессионал своего дела, преданный Отечеству, уверенный в себе. Но под силу ли ему справиться с политическим экстремизмом и терроризмом?
Авторы: Шприц Игорь
провизора. И это была бы правильная тактика, если бы он знал о смерти бедолаги. Но поскольку Путиловский о судьбе провизора смолчал, то Певзнеру пришлось выкручиваться:
— Да–да, теперь припоминаю. Семь фунтов морфия в порошке, очень высокой очистки. Но ведь это лекарство, рекомендуемое при расстройствах нервной системы. Профессора Кильчевский, Карлов, Баумгартен… спросите кого угодно!
— Семь фунтов — это дорого?
— Семь фунтов — это прилично. Когда они есть. А когда их нет — таки их нет! И это дешево!
— Сколько это золотом?
— Не знаю, не знаю… Тысячи три. Может, четыре.
— Сейф мог быть взорван из‑за морфия?
— Конечно, конечно!
Певзнер успокаивал себя: за что его могут привлечь? За беспошлинный ввоз лекарства? Так это надо еще доказать. Певзнер чист как младенец!
— Вот у меня список ваших сотрудников за последние три года. — Путиловский положил перед аптекарем бумагу, и тот полез за очками. — Кто из этих людей мог затаить на вас злобу?
— Злобу на меня? Где я и где та злоба? — возмутился Певзнер. — Вы что? Да они меня отцом родным называют! Разве Певзнер злой человек?
Путиловского разобрал смех.
— Исидор Вениаминович, вы не злой, вы невозможный! Речь не о вас. Вы увольняли кого‑либо за порочащие поступки?
— Было дело. А вы думаете… — Тут Певзнер прозрел: — А–а-а! Кто‑то мне мстит! Боже мой, есть же мерзавцы!
— Кого вы увольняли со скандалом?
— А что вы называете скандалом?
— Исидор Вениаминович! Помилуйте…
— Извините… Вот этих двух, — и Певзнер отчеркнул две фамилии.
— Гершуни Григорий, Викентьев Алексей. Пожалуйста, поподробнее об этих случаях.
— Вы хотите очень подробно или просто подробно?
Путиловский подумал и ответил:
— Пожалуй, просто подробно.
— Тогда слушайте. Гриша Гершуни был очень хороший еврейский мальчик, бойкий, любознательный, добрый, ласковый, честный — копейки не украдет! Если что ему поручишь — разобьется в лепешку, но выполнит все до мелочей. Дал бы мне Бог такого сына, я был бы на седьмом небе от счастья! Чистое золото! Я даже думал: если все будет хорошо, то у моей Ребекки уже есть один жених! Тем более, что она ему нравилась — я же знаю молодых людей, я сам был молодой! И он тоже нравился моей Двойре.
— Вы сказали — Ребекке.
— При чем тут Ребекка? Кто ее будет спрашивать в таком важном деле, как замужество? Я говорю вам — Двойра, так это моя жена. Итак, Гриша понравился Двойре. Я тоже когда‑то понравился Двойре. А ей что нравится — так подавай. Но это было давно. Вот вы бы тоже понравились Двойре.
— Спасибо.
— Пожалуйста. У Двойры есть вкус. Так вот, в Грише все было хорошо, кроме одного: он не слушал старших. То, что он не ходил в синагогу и не читал Тору, так это не беда. Не все умеют читать. Но слушать старших должны уметь все. Вот вы умеете слушать, а Гриша не умел.
— Не умел или не хотел?
— У вас еврейская голова! В роду, не дай Бог, не было ли евреев?
— Вроде бы нет.
Путиловский не стал вносить это в протокол.
— Бывает. Так вот, Гриша не умел и, значит, не хотел. Люди никогда не хотят делать то, чего они не умеют делать!
А вот это Путиловский занес в протокол — так, для памяти. Тем временем Певзнер продолжал:
— И вот Гриша стал учить всех, включая Иосифа…
— Иосиф — ваш сын?
— Да! Но только вы его никуда не пишите! Мальчик тут ни при чем! Гриша стал всех учить, что богатые у бедных отобрали все деньги! Вы только послушайте: богатые, у которых денег куры не клюют! забрали все деньги у бедных, у которых денег никогда не было! Ну, как вам это понравится?
Действительно, Путиловскому это не нравилось. Маркса он читал, но взглядов его не разделял совершенно.
— И когда я его спросил, что мне делать со своими деньгами — оставлять детям или все раздать голодранцам, этот шлемазл говорит: «Надо отдавать! А не то мы все возьмем силой!». «Попробуй», сказал я ему и показал на дверь. Ребекка так плакала, так плакала. Но Двойра сказала: «Молодец!»
Путиловский написал на листке: «Гершуни» и поставил восклицательный знак. Это уже дело Охранного отделения.
— А Викентьев?
— Ха! Тут дело было швах с самого начала! Он начал воровать у меня по мелочам с первого дня. Воровал спирт, марганцовку, желатин, селитру, касторку… воровал все, что видел. Я его заподозрил, но госпожа Максимовская к нему неровно дышала и уговорила меня подождать! Мальчик химик, ему интересно. Что, спросил я ее, воровать ему у меня интересно? Нет, говорит она, он опыты делает. Что да, то да — химик он от Бога. Все мог с первого раза. Но и вор он был от Бога. Господи, прости меня, грешного! Когда он украл весь мой нитроглицерин…
— Что‑что? — не успел записать Путиловский.
— Нитроглицерин.
