Роман-тетралогия «Империя под ударом» — это исторический, политический детектив. Главный герои — Павел Путиловский, надворный советник Особого отдела Департамента полиции — настоящий профессионал своего дела, преданный Отечеству, уверенный в себе. Но под силу ли ему справиться с политическим экстремизмом и терроризмом?
Авторы: Шприц Игорь
бурными ласками, обнаженная Анна гибкой лозой обвилась вокруг тела Пьеро и тихо посапывала, видя свои диковинные сны, которые она так любила потом рассказывать по утрам.
«Странно, — подумал Путиловский, — вот сейчас я изменил своей любви, своей Нине, но я не чувствую, что изменил. Где находится эта самая измена? В моем сердце?» Нет, при одной только мысли о Нине сердце затопила такая горячая нежность, какой Путиловский еще ни разу не испытывал.
Может быть, измена кроется где‑то в теле? Он взглянул на свое многострадальное туловище, сплетенное с телом Анны. Нет, и в теле не видно измены. Все члены расслаблены, чресла спокойны, пустота и теплота наполняли его, как теплый воздух наполняет шар–монгольфьер, готовый сорваться с привязи и плавно устремиться строго вверх в черное звездное небо.
Видит Бог, он держался до последнего. Выпил три чашки кофе, выкурил сигару и несколько раз приподымался с кресла, чтобы церемонно откланяться и уйти. Но всякий раз княгиня умоляюще вскидывала на него свои восточные зеленые глаза, и он продолжал беседу.
Совершенно неожиданно Анна повела разговор о том, как она боится нового века. Он знал ее как бесстрашную женщину, не робеющую ни перед сановниками, ни перед членами царской фамилии, ни перед великосветской молвой. Она всегда делала что хотела и смело смотрела в лицо любой опасности.
Но вот пришло что‑то безглазое, бесформенное, сильно дышащее, и это что‑то назвало себя новым столетием. Оно поставило посреди ее любимого города Парижа скелет животного, увенчанный маленькой головой, и назвало его чудом техники и архитектуры. Оно опрокинуло ее священных божков и не давало ей покоя и умиротворения.
— Я боюсь, а чего боюсь — не знаю сама. Просыпаюсь утром — мне страшно, засыпаю — тоже страшно. Попробовала колоть морфий — мне от него стало так дурно, еле выкарабкалась. Серж находит мир в своих путешествиях, я попробовала съездить с ним — там еще страшнее. Здесь я хоть что‑то понимаю, а там уже не понимаю ничего. А если я чего‑то не понимаю, то я этого боюсь…
Он попробовал объяснить все это женскими нервами, она же заплакала от бессилия объяснить хоть кому‑то мучавшие ее страхи. Видеть женские слезы для Путиловского было невыносимо. Усадив Анну к себе на колени, он обнял ее за хрупкие плечи и стал нашептывать в маленькую розовую ушную раковину слова утешения.
Не переставая тихо плакать, она с благодарностью стала целовать его лицо, потом губы. Слезы высохли, тело Анны начало гореть сухим, тревожащим теплом. Все мысли ушли куда‑то далеко–далеко, осталась ночь, темный полумрак спальни и женщина, безмолвно ждущая его на белеющем пятне постели…
Павел осторожно приподнялся на локте, освобождаясь от оплетающих его тело рук и ног. Как зверь, боящийся спугнуть жертву, он с любопытством новообращенного стал обонять запахи ее тела, выветрившиеся из памяти за несколько месяцев разлуки. Волосы пахли чуть горьким ароматом настурции, шея и плечи источали легкий запах белой лилии, девичья грудь с очень темными, почти черными твердыми сосками пахла сигарой. Он поднес к лицу свои пальцы — вот откуда этот запах, от манильских сигар. Плоский живот и лоно таили в себе сырые лесные ароматы хвои и густого черного мха.
Анна внезапно открыла глаза, как будто и не спала, и этот спокойный темный блеск недремлющих очей разбудил в Путиловском нежность, ранее предназначавшуюся только Нине. Они обнялись и машинально, точно заводные индийские божки, отдались друг другу, изредка поощряя себя короткими сухими поцелуями, совершенно не утолявшими любовную жажду. Жажда жила до крайнего мига обоюдного взрыва и ушла как вода, впитавшись в песок последнего поцелуя.
Путиловский встал, каждым движением освобождаясь от ночных чар, принял ванну с ароматическими солями Мертвого моря, побрился и ожил окончательно. Когда он вышел из ванной комнаты с еще влажным пробором, его уже ждал поднос с горячим и крепким черным чаем и холодным ростбифом. Точно оголодавшие зверьки, не говоря ни слова, они набросились на еду. Утолив голод, Путиловский оделся и вышел в прихожую. Княгиня, закутавшись в халат и неслышно ступая узкими босыми ступнями, молча шла следом. Перекрестив Путиловского, Анна Урусова поцеловала его в лоб и застыла. Говорить было уже не о чем. У крыльца наготове стояла карета княгини. Путиловский нырнул внутрь. Кучер хлестнул упряжку, карета тронулась — он знал, куда везти барина. На востоке уже просвечивало утро.
* * *
В первом этаже доходного дома Неклюдовых стояли большие витрины зеркального стекла. И Ниночка, выходя из дома, обязательно смотрелась в эти витрины, как в зеркала, проверяя, все ли в порядке. Вот и сейчас она с большим
