Август 1941 года. В тылу вермахта остался сельский район, где только что отгремели бои, и на поле сражения лежат неубранные тела убитых красноармейцев. Население растеряно. В этот момент здесь появляется наш современник. Он оказался в прошлом случайно и в любой момент может возвратиться домой. Но это означает бросить в беде людей, которые на пришельца надеются.
Авторы: Дроздов Анатолий Федорович
Крайнев, выбирая слова, рассказал о родителях, бабушке, учебе в училище.
— Не могу поверить, что ты интендант! — сказала Эльза. — После того, как ты воевал в сорок первом. Да и здесь… Кем ты хотел стать в детстве?
— Переводчиком.
— Вправду знаешь два языка?
Крайнев задумался и продекламировал по-английски эпитафию на могиле Шекспира, сочиненную самим драматургом.
— Как по-английски «я тебя люблю»? — спросила Эльза.
Крайнев сказал.
— Звучит лучше, чем по-немецки, — сказала Эльза.
Крайнев улыбнулся и произнес фразу по-украински, затем — на белорусском и польском.
— Приятно, когда тебе объясняются в любви на стольких языках! — сказала Эльза. — Интересно, если по-белорусски «любить» — это «кахать», то ты «каханый»?
— А ты «каханка».
— Мне нравится! — сказала Эльза. — Хорошо знать много языков!
— Лучше иметь один свой и держать его за зубами! — возразил Крайнев.
— Не-е! — не согласилась Эльза. — За зубами плохо. Какой тогда французский поцелуй?
Она тут же продемонстрировала Крайневу, что его высказывание необдуманно. Крайнев вынужден был согласиться. В наказание Эльза велела ему трижды поцеловать ее по-французски. Однако уже второй поцелуй перерос в контакты второго рода, которые по взаимному согласию продолжались до полного изнеможения сторон. Эльза сразу уснула, а Крайнев долго лежал с открытыми глазами. Ему было неловко осознавать, что его отношение к Эльзе все более определялись словом «кахать». Это было неправильно — любить одновременно двух женщин, но в реальности получалось именно так. Они были очень непохожи: стеснительная, тихая Настя и раскрепощенная в любви, но жесткая в деле Эльза. В сознании Крайнева они сливались в один образ, индивидуальные черты одной дополняли другой, причем, получалось не нечто искусственное, а наоборот — близкое и родное. «Может, правы мусульмане, заводя несколько жен?» — подумал Крайнев, и тут же пристыдил себя за такую мысль. «Распутник! Сатир! Бабник!..» — клеймил он себя, а когда устал, придвинулся ближе к Эльзе. Он прижалась к нему горячим телом, и Крайнев, засыпая, подумал, что исламе все же что-то есть…
***
Поезд вырвался из лесного коридора и, пыхтя трубой, покатился по равнине. Плоская, обширная, она была засыпана снегом, скрывавшим неровности земли и маскирующим кустарниковые заросли. Кусты росли по берегам речки, бежавшей вдоль железнодорожного полотна. Железнодорожный путь недавно расчистили, две черные нитки рельсов тянулись далеко вперед, сливаясь воедино где-то в необозримой дали. Паровоз мощно дышал, огромные стальные колеса с силой вдавливали рельсы в мерзлую землю, те сопротивлялись, пружинили, толкая вперед тяжелую машину и прицепленные к ней вагоны. Машинист через стекла кабины посматривал вперед и по сторонам. Вокруг дороги не было ни души: ни человека, ни деревни, ни даже одинокого дома.
«Совсем не похоже на Германию! — думал машинист. — Там выезжаешь из одного города и сразу попадаешь в другой. Как богаты эти русские! Столько свободной земли!»
Машинист глянул на кочегара. Тот монотонно бросал уголь в топку: зачерпывал широкой лопатой и швырял в огненный зев, зачерпывал и швырял.
«Зачем этому Ивану столько земли? — подумал машинист. — Сюда бы рачительных немцев, они бы построили фермы, красивые дома, разбили сады…» — машинист вздохнул. Как миллионы немцев он разделял идею фюрера о нехватке жизненного пространства для Германии, но, как человек немолодой, понимал: отобрать эту землю у русских вряд ли получится. С начала войны машинист водил поезда по захваченным территориям. Ранее его маршруты пролегали далеко на восток, но с каждым годом они сокращались и сокращались. Здесь, в центральной части захваченной территории, они еще были значительными, но на юге, в Украине, русские приближались к границам рейха, земле, некогда называвшейся Польшей. Иваны наступали, яростно тесня оккупантов, и машинист, в полной мере хлебнувший военного лиха в первую мировую, понимал: русские не остановятся. Азиатские орды хлынут на Запад и катастрофа 1918 года повторится. Разумеется, эти соображения машинист держал при себе. Неосторожное высказывание могло привести в концлагерь, в лучшем случае — на фронт. Мерзнуть в окопах, как четверть века назад, машинисту не хотелось. Куда приятнее сидеть в теплой кабине паровоза.
Машинист бросил взгляд на приборы, затем на помощника. Тот дремал, скорчившись на жестком сиденье у тендера. Эти русские паровозы так неудобны! Русские думают о комфорте в последнюю очередь. Знакомые солдаты рассказывали: педали в русских танках тяжелые, водить их трудно. Как и русские автомобили.
