Август 1941 года. В тылу вермахта остался сельский район, где только что отгремели бои, и на поле сражения лежат неубранные тела убитых красноармейцев. Население растеряно. В этот момент здесь появляется наш современник. Он оказался в прошлом случайно и в любой момент может возвратиться домой. Но это означает бросить в беде людей, которые на пришельца надеются.
Авторы: Дроздов Анатолий Федорович
появилась с кувшином. Внезапно взгляды их встретились и замерли. Кувшин выпал из настиных рук. Крайнев рванулся подхватить, но опоздал: кувшин, расплескивая молоко, покатился по полу. Зато в руке Крайнева оказалась настина ладошка — маленькая и трепещущая пичужка.
Пичужка попыталась вырваться, но Крайнев не отпустил. Даже накрыл для верности другой ладонью. Пичужка замерла. Крайнев осторожно раскрыл захват, наклонился и внимательно рассмотрел добычу. Пальчики у нее были длинные, с розовыми ноготками, суживавшиеся к кончикам. Он так восхитился их изяществом, что расцеловал каждый. Затем чмокнул пичужку в головку-запястье.
Над головой его послышался стон, и пичужка исчезла. Зато на грудь порхнула птичка, маленькая, дрожащая от своей смелости. Он погладил ее по спинке, успокаивая, затем стал целовать глаза, носик, губки… Она отвечала сначала робко, затем — все более и более страстно. Когда губы ее непроизвольно раскрылись, он тут же воспользовался этим. От долгого поцелуя оба едва не задохнулись.
— Настенька! Милая! — сказал он, отстраняясь. — Родная моя! Простишь ли ты меня! Я слепой дурак! Искал единственную, а ты была рядом. Смотрел на тебя, но не замечал. Видел в снах, но не узнавал. Твой чабрец промыл мне глаза. Я люблю тебя! Больше жизни! Прости, что не сказал это раньше. Я, как медведь в берлоге — не проснется, пока не ткнуть шестом…
Глаза ее наполнились влагой. Он стал нежно их целовать.
— Пойдем! — сказала она горячим шепотом.
— А дежа? — тем же шепотом спросил он.
— Пропади она пропадом! У тебя все равно теток нету. Я так долго ждала. Счас умру…
За ширмой он помог ей раздеться, усмиряя Настины порывы все на себе разорвать, уложил под одеяло, и через минуту забрался сам. Боясь сделать ей больно, он ласкал ее руками, не забывая шептать в маленькое ушко сладкие слова. Он даже не подозревал, что знает их так много. Они рождались на его губах и улетали, на смену приходили другие — еще более красивые и ласковые. Настя с силой прижималась к нему — словно хотела стать одним телом, он не препятствовал. Скоро она задышала часто-часто, застонала от наслаждения, заметалась в приливе страсти. Только тогда он бережно проник внутрь. Она радостно потянулась навстречу, обняла его крепко и не отпускала, пока он не захлебнулся собственным стоном. Их страсть притихла, но не исчезла совсем. Они продолжали целоваться и гладить друг друга, это длилось бы бесконечно, не стукни входная дверь. «Семен!» — понял Крайнев, но не подумал вставать.
Тяжелые шаги протопали от порога к ширме и замерли. Семен кашлянул раз, другой. Они лежали тихо, давясь от смеха.
— Кто здесь полы молоком моет? — грозно спросил Семен. Они захихикали.
— Вставайте, лежебоки! — примирительно сказал Семен. — Работы невпроворот. Деревню на свадьбу звать, столы-лавки сбивать, закуски готовить… Успеете намиловаться…
***
Свадьбу сыграли веселую и многолюдную. Настя сидела за столом в костюмчике из подаренного Крайневым шевиота. Сшила она его давно, но Крайневу не показала — он и думать забыл о своем подарке. Зато ему пришлось лихорадочно искать наряд: костюм, в котором он вернулся в декабре, был хорош для работы, но не годился для праздника. В московском магазине костюм в стиле сороковых годов прошлого века не купишь, хорошего портного, чтоб пошить, не найдешь. Крайнев всерьез подумывал о военном мундире интенданта третьего ранга, который можно достать у реконструкторов, но чужой мундир на своей свадьбе… Помощь пришла неожиданно. Как-то в дом зашла делегация: двое мужчин и женщина, все немолодые. Лица их показались знакомыми, присмотревшись, Крайнев понял: евреи из Города, он выдавал им аусвайсы. Гости поклонились, и старший положил на стол большой сверток.
— Люди говорят: женитесь, — сказал тихо. — Мы подумали: нужен костюм.
Крайнев взял сверток. Внутри оказались френч и галифе из темно-синей тонкой шерсти. Крайнев забежал за ширму, переоделся — френч и галифе сидели, как влитые. О чем он радостно сообщил гостям.
— Тридцать лет шью! — улыбнулся старший из гостей. — Достаточно глянуть на человека — и мерка снята. У вас, товарищ, фигура хорошая, легко шить.
— Сколько? — спросил Крайнев, доставая кошелек.
— Нисколько! — спрятал руки старший. — Это подарок. От нас. Изя, — он коснулся плеча спутника, — дал отрез, я шил. Мира тоже имеет сказать.
Женщина вышла вперед и протянула Крайневу нечто тяжелое в тряпице. Он развернул. В ладонях заструилось ожерелье из серебряных колец и пластин со вставками из бирюзы.
— Подарок невесте, — улыбнулась Мира. — Пусть ей будет счастье!
— Я так не могу! — запротестовал Крайнев, но
