Исход

на прошлой неделе навещал меня, принес бутылку вина и шоколад. — Слова его звучали фальшиво, внезапно у него появилась уверенность: она знает, что мысленно он оценивает, раздевает ее. Он подавил желание облизнуть пересохшие губы и выиграл… хотя бы временно. — Он отличный парень.
— Ларри? — Женщина рассмеялась. Странный смех, от которого чувствуешь озноб. — Да, Ларри — это принц.
Они смотрели друг на друга. Никогда еще Гарольда не разглядывала женщина, чей взгляд был бы столь откровенен и умен. Он снова почувствовал прежнее возбуждение и теплую волну нервозности внизу живота.
— Чем я могу быть вам полезен, мисс Кросс?
— Для начала можешь звать меня просто Надин. И можешь пригласить меня поужинать. Это нас несколько сблизит.
Нервное возбуждение стало усиливаться.
— Надин, хочешь остаться на ужин?
— С удовольствием, — ответила она и улыбнулась. Когда она положила ладонь ему на руку, Гарольд почувствовал покалывание, как от удара током низкой частоты. Надин не сводила с него глаз. — Благодарю.
Вставляя ключ в замочную скважину, он думал: «Сейчас она спросит, почему я закрываю дверь, а я, не зная, что ответить, буду выглядеть форменным дураком».
Но Надин ничего не спросила.
Он не готовил еду; ужин готовила она. Гарольд дошел до той точки, когда его мутило даже от вполне приличной пищи из банок, но Надин здорово со всем управлялась. Внезапно вспомнив и ужаснувшись тому, чем он занимался весь день, он попросил ее занять себя чем-нибудь минут двадцать (возможно, она находилась здесь по очень земному делу, как он безнадежно надеялся), пока он вымоется. Когда Гарольд вернулся — тщательно вымывшись и окатив себя несколькими ведрами воды — Надин суетилась в кухне. Вода весело кипела на газовой плите. Когда он вошел, Надин как раз высыпала полчашки макарон в кастрюлю. Что-то вкусное булькало на сковороде на другой конфорке; он вдохнул смешанный запах французского лукового супа, красного вина и грибов. В животе у Гарольда заурчало. Тяжкая и грязная дневная работа утратила власть над его аппетитом.
— Запах фантастический, — сказал он. — Тебе не следовало бы этого делать, но я не стану возражать.
— Это беф-строганов, — сообщила она, с улыбкой поворачиваясь к Гарольду. — Правда, сильная импровизация. Консервированное мясо — не тот рекомендуемый ингредиент, который используют при приготовлении этого блюда в лучших ресторанах, но… — Надин пожала плечами, как бы желая подчеркнуть те ограничения и неудобства, в которых все они вынуждены жить.
— Очень мило с твоей стороны, что ты взялась приготовить ужин.
— Пустяки. — Она снова бросила на него тревожащий, все понимающий взгляд и стала в нему вполоборота, шелковая ткань ее блузки плотно облегала левую грудь, красиво обрисовав контур. Горячая волна захлестнула Гарольда, он молил только об одном — чтобы у него не было эрекции. Он подозревал, что для его силы воли эта задача будет непомерной.
— Мы станем добрыми друзьями, — сказала Надин.
— Мы… станем?
— Да. — Она отвернулась к плите, закрывая таким образом вопрос и оставляя Гарольда блуждать в дебрях загадок.
После этого весь их разговор состоял из сплошных тривиальностей… в основном пересуды Свободной Зоны. А таковых набралось уже достаточно. Где-то в середине ужина Гарольд еще раз попытался спросить, что же привело ее сюда, но Надин только улыбнулась и покачала головой:
— Мне нравится видеть, как мужчина ест.
На секунду Гарольду показалось, что Надин говорит о ком-то другом, но затем он понял, что она имеет в виду его. И он стал есть, он съел три порции беф-строганов, и по его мнению, консервированное мясо нисколько не портило вкус блюда. Казалось, их разговор иссяк сам собой, позволяя Гарольду успокоить льва, притаившегося в животе, и предоставляя ему возможность смотреть на сидящую перед ним женщину. «Удивительная?» — думал он. Она была красива. Зрелая и прекрасная. Ее волосы, которые она собрала назад в изысканный конский хвост, чтобы удобно было готовить, были перевиты снежно-белыми прядями, а не седыми, как показалось ему вначале. Ее глаза были пронзительны и темны, а когда их взгляды встречались, у Гарольда начинала кружиться голова. Звук ее низкого, уверенного голоса действовал на Гарольда одновременно неуютно и почти мучительно приятно.
Когда они закончили ужинать, Гарольд встал, но она спросила:
— Кофе или чай?
— Я могу и сам…
— Можешь, но не хочешь. Кофе, чай… или я? — Она улыбнулась, но не улыбкой человека, произнесшего двусмысленность («рискованный разговор», как сказала бы его дорогая мамочка, неодобрительно поджимая губы), а медленной улыбкой, такой же сладкой,