Исход

и осторожно выглянул. Да, машина Малыша была на месте — того же яркого огненно-золотистого окраса, врезающаяся в темно-фиолетовое вечернее небо своим выпуклым ветровым щитом и акульим плавником. Малыш, сгорбившись, сидел за рулем, его глаза были закрыты, рот — открыт.
Сердце Мусорщика громко забилось в ликующей победной песне. «В стельку пьян! — выстукивало оно. — В стельку пьян! Ей-Богу! В стельку пьян!» Мусорщик подумал, что, прежде чем Малыш очухается, он успеет уйти миль на двадцать на восток.
И все же Мусорщик был предельно осторожен. Он перебегал от машины к машине словно клоп, скользящий по ровной глади стекла, обходя двухместную машину Малыша с левой стороны, устремляясь сквозь все увеличивающиеся зазоры. Вот двухместка уже под углом девяти часов слева от него, теперь семи, теперь шести, теперь прямо позади него. Теперь прибавить расстояние от него до этой сумасшедшей…
— Ах ты гад, стой на месте!
Мусорщик замер, стоя на четвереньках. Он обмочился, а его мозг превратился в безумную, бьющую крыльями птицу паники.
Он медленно поворачивался, шейные сухожилия скрипели, как дверные петли дома с привидениями. И вот снова перед ним Малыш, в прежнем великолепии переливающейся зеленым и золотистым шелковой блузы и в выгоревших джинсах. В руках у него было по пистолету 45-го калибра, на лице застыла ужасающая гримаса ненависти и ярости.
— Я т-только про-проверял дорогу вниз, — услышал Мусорщик свой собственный голос, — чтобы удостовериться, ч-что на поб-поб-побережье чисто…
— Конечно — на четвереньках ты проверял. Я сейчас прочищу тебе твое побережье. А ну, иди сюда, гад!
Мусорщик каким-то образом смог подняться на ноги и даже удержался на них, схватившись за дверную ручку машины справа. Одинаковые жерла пары сорокапятикалиберных пистолетов Малыша казались не меньше одинаковых жерл туннеля Эйзенхауэра. На этот раз он действительно смотрел смерти в лицо. Он знал это. И на этот раз никакие слова не могли спасти его.
Мусорщик вознес молчаливую молитву темному человеку: «Пожалуйста… если на то будет воля твоя… я отдам жизнь за тебя!»
— Что там? — спросил Малыш. — Авария?
— Туннель. Битком набитый. Вот почему я вернулся, чтобы сказать тебе. Пожалуйста.
— Туннель, — простонал Малыш. — Старый, лысый Иисусе Христе! — Он снова нахмурился. — А ты не врешь, гад?
— Нет! Клянусь, нет! Был знак «Туннель Эйзенхауэра». По-моему, так он назывался. По-моему, так и было написано, но у меня не получается читать длинные слова, я…
— Закрой пасть. Далеко?
— Миль восемь. Может, и больше.
Малыш на минуту замолк, глядя на шоссе в западном направлении. Затем перевел сверкающий взгляд на Мусорщика:
— Ты хочешь сказать, что эта пробка растянулась на восемь миль? Ах ты лживый мешок дерьма! — Малыш нажал на курки обоих пистолетов, но не до конца. Мусорщик, который ничего в этом не понимал, завизжал по-бабьи, закрыв глаза руками.
— Без дураков! — визжал он. — Без дураков! Клянусь! Клянусь!
Малыш смотрел на него тяжелым долгим взглядом. Наконец он отпустил курки.
— Я тебя убью, Мусорщик, — сказал он с жуткой улыбкой. — Я отберу у тебя твою вшивую жизнишку. Но сначала мы вернемся к той свалке на дороге, которую объехали сегодня утром. И ты столкнешь ту тачку с обрыва. А потом я вернусь и найду дорогу в объезд. Но я ни за что не брошу свою тачку, — добавил он раздраженно. — Никогда и ни за что.
— Пожалуйста, не убивай меня, — пролепетал Мусорщик- Пожалуйста, не надо.
— Если спихнешь ту тачку в пропасть меньше чем за пятнадцать минут, я, может быть, и не трону тебя, — сказал Малыш. — Ты мне веришь?
— Да, — поспешно заверил его Мусорщик. Но он уже заглянул в эти сверкающие сверхъестественным блеском глаза, и он уже не верил ни единому слову.
Они вернулись к затору, Мусорщик шел впереди Малыша, с трудом переставляя непослушные ватные ноги. Малыш шел жеманной походкой, его кожаная курточка тихо поскрипывала своими потайными складками. На кукольных губах играла легкая, чуть ли не сладкая улыбочка.
Когда они подошли к затору, уже почти стемнело. Микроавтобус по-прежнему лежал на боку, трупы трех или четырех пассажиров, сплетение рук и ног милосердно скрывал быстро убывающий свет. Малыш обошел фургон и встал на обочине, разглядывая то место, по краю которого они проехали около десяти часов назад. Одна колея от колес его двухместной машины все еще была видна, другая же исчезла вместе с насыпью.
— Нет, — сказал Малыш таким тоном, будто кто-то собирался ему противоречить. — Второй раз здесь уже не проехать. Сначала нужно постараться расчистить дорогу. Ты помалкивай, говорить буду я.
На одно