Исход

произошло нечто, чего Ларри не очень-то хотел. Его маленькая команда из четверых выросла до шести. Шестеро повстречали еще четверых в штате Нью-Йорк, и наша команда приняла их. Когда мы добрались до надписи Гарольда на калитке двора матушки Абигайль, нас было уже шестнадцать, там мы подобрали еще троих. Ларри был главой этой ватаги храбрецов. Не было никакого голосования, ничего подобного. Просто так было. И он не очень-то хотел такой ответственности. Это было обузой. Из-за этого он не спал по ночам. Он начал глотать снотворное. Но до чего же смешно, как сознание берет в «коробочку» само себя! Я не мог пустить все на самотек. Это стало делом самоуважения. И я — он — всегда боялся, что я подорву его к черту, что в какое-то утро он встанет, а кто-то будет лежать мертвый в своем спальном мешке так, как в свое время лежала Рита в Вермонте, а все будут стоять вокруг, показывать пальцами и говорить: «Это твоя вина. Ничегошеньки ты не знал, и это — твоя вина». И об этом я не мог говорить, даже с Судьей.
— Кто такой Судья?
— Судья Фаррис. Старик из Пеории. Думаю, он действительно был судьей где-то в начале пятидесятых, окружным судьей или кем-то еще, но еще задолго до того, как обрушился грипп, он ушел на пенсию. Все равно, он очень умен. Клянусь, что, когда он смотрит на тебя, у него из глаз исходят рентгеновские лучи. В общем, Гарольд был очень важен для меня. И он стал еще важнее, когда стало больше людей. Прямо пропорционально, я бы так сказал. — Он засмеялся. — Этот сарай. Господи! Последняя строчка его надписи, та, что с вашим именем, была так низко, что я подумал, как бы он не продул себе задницу, когда выводил ее.
— Да, я спала, когда он писал. Иначе я остановила бы его.
— Я начал кое-что о нем узнавать, — сказал Ларри. — Нашел обертку от этой конфеты возле того сарая в Оганквите и увидел выведенную на балке надпись.
— Какую надпись?
Франни почувствовала, как изучающе он смотрит на нее в темноте, и поглубже запахнула на себе халат… но это не был жест скромности, потому что она не чувствовала угрозы со стороны этого человека, это была нервозность.
— Просто его инициалы, — небрежно сказал Ларри. — Г. Э. Л. И если бы только это, меня бы здесь не было. А потом в мотосалоне в Уэльсе.
— Мы там были!
— Я знаю. Я заметил, что не хватает пары мотоциклов. Но еще большее впечатление на меня произвело то, как он догадался добыть горючее из бензобака. Ты наверняка помогала ему, Франни. Я при этом чуть не лишился пальцев.
— Нет, мне не пришлось. Гарольд шарил вокруг, пока не нашел что-то, он назвал это вентиляционной пробкой.
Ларри, застонав, хлопнул себя по лбу.
— Вентиляционная пробка! Господи! А я ни разу в жизни даже не полюбопытствовал, как вентилируется бак! Так ты говоришь, что он просто пошарил вокруг… вытащил пробку… и вставил шланг?
— Ну да.
— Ай да Гарольд! — воскликнул Ларри с таким восхищением в голосе, какого Франни раньше никогда не слышала, по крайней мере в связи с именем Гарольда Лаудера. — Ну, это один из его фокусов, которых я не понял. В общем, мы добрались до Стовингтона. А Надин там так расстроилась, что даже потеряла сознание.
— А я плакала, — сказала Франни. — Я рыдала и рыдала, и этому, казалось, не будет конца. Я просто ожидала, что, когда мы придем туда, нас будут приветствовать и скажут: «Здравствуйте! Заходите, душ — направо, кафе — налево». — Она тряхнула головой. — Сейчас это кажется таким глупым.
— Меня это не смутило. Неустрашимый Гарольд побывал там до меня, оставил свой знак и ушел. Я чувствовал себя неопытным Джаспером Уэстерном из «Следопыта», следующим за Великим Змеем Чингачгуком.
Представление Ларри о Гарольде ошеломило и удивило Франни. Разве не Стью возглавлял их группу к тому времени, как они покинули Вермонт и отправились в Небраску? Она, честно говоря, не помнила. К тому времени их всех занимали только сны. Ларри напомнил ей о том, что она забыла… или, хуже, воспринимала как само собой разумеющееся. Гарольд, рискующий жизнью, чтобы оставить ту надпись на крыше сарая, — это казалось ей глупым риском, но это, в конце концов, оказалось не напрасным. А добыча бензина из бака… это, очевидно, для Ларри было главнейшей операцией, а для Гарольда, похоже, самым обычным делом. Из-за всего этого она почувствовала себя маленькой и виноватой. Все они, кто в большей, кто в меньшей степени, воспринимали его не более чем всегда усмехающимся статистом. Но Гарольд проделал немало трюков за последние шесть недель. Неужели она настолько была ослеплена любовью к Стью, что именно этому совершенно незнакомому человеку приходится рассказывать ей истинную правду о Гарольде? Ее беспокойство еще более усилилось при мысли о том, что как только Гарольд обрел почву под