Исповедь Плейбоя

пригладить мои волосы… и я судорожно жмурюсь, закрываю глаза, как будто жду не ласку, а удар.
Внутри все сжимается, реальность кувырком катится с горки, по пути вышибая искры воспоминаний, в которых есть я, Руслан, мерзкие слова человека, с которым я каждую ночь делила постель. И есть его толчок, после которого я теряюсь, и впервые за восемь лет бессонницы не испытываю радости от забвения в тишине.
Юра понимает, что разыгрывать комедию бесполезно, кивает, но не торопится встать с постели.
— Уберись от меня, — цежу сквозь зубы, но он даже не шевелится. — Я хочу поговорить с родителями.
— Представь себе — они тоже хотят с тобой поговорить, — ничуть не испуган он.
Дурной знак. Очень-очень дурной знак. Он ведь знает, что с ним сделает мой отец, когда правда о причинах моего обморока всплывет наружу, и должен осознавать последствия не только для нашего брака, но и для дружбы кланами в том числе.
Нашего брака уже нет. Как нет и союза, ради которого нас свели, как породистых щенков.
Я не собираюсь давать второй шанс. Я не девочка из подворотни, которую можно задобрить подарками.
Ухмылку Юры не в силах скрыть даже платок, и что-то мне подсказывает — муж не собирается ничего мне дарить, и ему не нужен компромисс.
— Если ты собираешься и меня так же запугивать, как ту несчастную медсестру, то можешь даже не начинать, — на всякий случай, чтобы избавить себя от бессмысленного разговора, предупреждаю я.
— Не собираюсь. — Юра пожимает плечами. Потом смотрит на меня со знакомой понимающей улыбкой, но почему-то в этот раз у меня от нее мурашки по коже. — Ви, давай кое-что проясним, прежде чем ты начнешь устраивать истерики и пытаться уйти, громко хлопнув дверью.
— Я ничего не хочу слышать до тех пор, пока не поговорю с родителями.
— Но тебе придется.
Он предугадывает мой следующий шаг, хоть это и не сложно: я до сих пор слишком медлительная, и Юре ничего не стоит перехватить мою руку до того, как я снова нажимаю на кнопку вызова персонала. Муж с силой впечатывает ее в матрас и, как наручником, удерживает свободной ладонью.
Понимаю, что должна быть сильной, но именно сейчас просто не могу избавиться от страха, который беспощадно кусает за коленные суставы, и заставляет ноги тереться друг об друга с противным жжением.
— Ты выслушаешь меня, Ви, а потом зови хоть родителей, хоть черта лысого.
Все, что я могу — закрыть глаза и не видеть хотя бы его лицо.
Лицо человека, которого я когда-то так сильно любила, что готова была простить даже помаду ужасного цвета фуксии у него на рубашке в день нашей свадьбы.
— Можешь и дальше прятаться, родная — это такой детский сад, что, честное слово, смешно.
— Рада, что у тебя остались зубы и есть чем смеяться, — просто из злости выпаливаю я, но именно эта фраза приводит его в бешенство.
Юра жестко, теперь двумя руками, хватает мои плечи и вдавливает в подушку до боли в груди. Наверное, я чувствовала бы себя так же, если бы по мне прошелся асфальтоукладочный каток. Мне приходиться посмотреть Юре в глаза, и вместо любимого лица я вижу только монстра, который почувствовал безнаказанность и сбросил маску. Его губы похожи на бесформенную кашу: нижняя треснута в двух местах, верхняя опухла до такой степени, что прижата к носу блестящим синюшным шаром. Когда он нарочно медленно и широко улыбается, я вижу рваные дыры в нижней десне, на месте правого клыка и переднего зуба.
Мне кажется, Юра делает это нарочно: «хвастается» тем, чем обычно не горят хвастаться.
— Поцелуешь меня, Ви? — щурится он, наклоняясь к моему лицу.
Я могу плюнуть в него и даже с туманной головой все равно попаду прямо в центр, но мне даже слюну жаль на него тратить.
— Ты мне противен.
— А ты — мне. Но я — породистый кобель, ты — породистая сука, и мы должны родить парочку щенков с хорошей родословной, потому что, — он еще немного вдавливает мои плечи в подушку, — деньги к деньгам, Ви. Ну и потому, что даже мамочка с папочкой не станут вмешиваться в нашу личную жизнь. Хочешь узнать, почему?
— Хочу, но не от тебя.
Дурной сон. Я просто сплю и вижу уродливое извержение своего подсознания, после которого обычно наступает не приятное расслабление, а только затяжная головная боль.
— Я все спустил, Ви, — без стеснения, даже с некоторой гордостью, признается Юра. — И деньги моих родителей, и деньги твоих. Но у меня еще есть возможность отбить свое. Твой папаша не идиот, он не станет терять последний шанс вернуть хоть что-то. А если вдруг ты решишь спрятаться у него под крылом, я просто спущу с цепи тех собак, которые порвут Розановых на клочки, и тебя вместе с ними.
— Спустил? — очень сильно «притормаживаю» я.
Юра сует