Исповедь Плейбоя

Эвелина возвращается в дом только через час: еще долго сидит в плетеном кресле на крыльце, подтянув колени до самого подбородка и просто смотрит на дождь. Я даже примерно догадываюсь, о чем она думает, потому что и у меня бывали моменты, когда укрывало так, что не хотелось видеть вообще никого, даже собственное отражение. Надеюсь только, что у нее обычный приступ женской меланхолии, а не самокопание экскаваторным ковшом.
Я держу наготове горячий чайник, и как только Кошка переступает порог кухни, силой всучиваю ей чашку. Она делает такой жест бровями, будто получила от меня не просто жест искренней заботы, а яйцо Фаберже. Усаживается на барный стул и алчно смотрит на горку блинчиков, которые я успел сложить треугольниками.
— Ты знаешь, что моя бабушка была настоящей мастерицей их готовить? — говорит она, поближе подтаскивая тарелку.
— Судя по комплименту твоей мамы, теперь знаю.
— Это был не просто комплимент. — Эвелина все-таки решается взять один, откусывает и медленно, с расстановкой жует. Потом жмурится, и подпирает голову кулаком. Наверное, если бы Кошка в самом деле была кошкой, то уже бы прогнулась в спинке и пришла гладиться. — Руслан, я уже говорила, что люблю тебя? Нет? Считай, что сказала.
Мне кажется, она делает это нарочно. Выбирает самый странный и неподходящий момент из всех возможных, чтобы сделать признание. Ни на секунду не сомневаюсь, что Эвелина не бросает слова на ветер и не говорить об этом запросто, для красивого слова или чтобы подчеркнуть, как ей нравится моя готовка. Она в самом деле меня любит, и чтобы не краснеть, как малолетка, говорит об этом вот так: на кухне, за чашкой чая, после разговора с ее матерью, который, как я думал, поставит на нас большой и жирный крест.
— Скажи это еще раз, — прошу я, и тоже свожу важность момента к простому трепу: стоя к ней спиной, заправляю кофеварку. А руки дрожат так, что приходится поставить чашку не на блюдце, а на стол, чтобы посуда не звякала, будто у перепуганной школьницы.
— Я люблю тебя, Кот, — бесхитростно повторяет она. — И я буду рада, если ты расскажешь про ресторан не только моей маме, но и мне.
Так вот что они обсуждали на улице.
Когда кофе готов, я сажусь напротив Эвелины, стараясь не тревожить еще конкретно болящую ногу. И, неожиданно для самого себя, начинаю рассказывать ей про Амстердам, про то, что потихоньку изучаю варианты покупки бизнеса и вида на жительство. А когда прихожу в себя — мы уже сидим в гостиной на полу с блокнотом и с ноутбуком, и кучей распечаток, которые я сделал со своего телефона, когда нарезал круги возле того маленького ресторанчика на набережной.
— Руслан? — Эвелину явно смущает мое внезапное молчание.
— Знаешь, я ведь никому еще не рассказывал, — почему-то смущаюсь я.
У меня никогда не было глобальных планов. То есть, пока я не стал эскортником, все в моей жизни было по типовому стандарту, как стройка: во столько-то лет закончу учится, пойду работать на типовую зарплату, возможно даже стану хорошим учителем и получу пару грамот за выдающие успехи моих учеников. Когда я понял, что не хочу укладываться в «стандарт», я перестал думать наперед. Просто жил, как жил, просто наслаждаясь внезапными почти халявными деньгами и возможностью больше не напрягаться, когда высылаю матери очередной денежный перевод. Где-то впереди маячила перспектива накопить достаточно денег, чтобы вложить их в бизнес, который будет меня кормить, когда я «уйду на покой».
А потом случился Амстердам, снег, Эвелина на том мосту — и я вдруг захотел бросить якорь.
Ну потому что даже у проститутки может быть розовая мечта, даже если все остальное в ее жизни опошлено разовым трахом, «куниками для мамочки» и групповухами, в которых ты нужен только в качестве исправно работающего болта.
Мне хотелось розовую мечту так сильно, что я продолжал думать о ней, даже когда Эвелина снова на месяцы исчезла из моей жизни. Но это было как-то слишком странно для циничного мужика: хотеть стабильности просто так, не по принуждению, а как часть идиотских фантазий, в которых у меня была другая жизнь, другая женщина, желтый дом с окнами на канал и дождем на мансардном окне.
Я не сразу соображаю, что моя пауза затянулась, и Эвелина потихоньку, на четвереньках прямо по фотографиям и заметкам ползет ко мне, чтобы через секунду повалить на лопатки. И ее белоснежные волосы щекочут нос, пока она изучает мое лицо с видом ювелира, отрывшего редкий алмаз в детской песочнице.
— Если бы мои родители не приняли тебя, у меня бы больше не было никакой семьи. — говорит она просто и открыто, настолько искренне, что я закрываю глаза, лишь бы случать ее только сердцем. Совершенно тупая сентиментальность, хрен знает откуда