Я — элитная игрушка для самых запретных удовольствий. Я умею доставлять изысканную боль и райское наслаждение. Ночь со мной стоит больше, чем стоит чья-то жизнь. У меня есть все: счет в банке, квартира в центре столицы и дорогая тачка, лучшие курорты и закрытые вечеринки. Вы еще никогда не встречали такую беспринципную сволочь.
Авторы: Субботина Айя
со странным скрипом. Вжик-вжик, словно усердный мясник отчекрыживает ногу ржавой пилой. Такой мерзкий звук, что я ускоряю шаг, лишь бы побыстрее нырнуть в тот свет впереди. Почему-то кажется, что там, за теплым желтым шаром меня ждет спасительная тишина.
Но чем быстрее я иду, тем громче звук, и теперь кажется, что я несусь ему навстречу, хоть это не так. Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и на стене справа замечаю белый след, словно от маркера. Ничего такого, просто мазок, как будто кто-то проверят цвет и качество краски. Но я уверен, что видел его раньше.
И снова бегу, теперь уже просто на свет, сам не знаю от чего. Снова не хватает воздуха и сердце заходится в груди рваными толчками, пропуская в горло фонтан крови. Солоно и горячо. Захлебываюсь, хочу вырвать все, что не дает облегчить душу и пойти вперед, но ничего не выходит: только хрип, за который хочется придушить самого себя.
И визг.
Тонкий-тонкий, словно пищит комар.
— Разряд!
Меня прошибает искрами навылет. Ноги подкашиваются, но я продолжаю идти вперед, хоть теперь ноги сминаются в гармошку от каждого шага. Как будто я одураченный герой мифов, вынужденный тащить на плечах небесный свод.
Десяток шагов — и новая порция электричества мне под кожу. Мой персональный торнадо, который выламывает и выкручивает вместе с корнями все, что во мне еще живо. Как будто эти разряды призваны не спасти меня, а уложить в могилу. Может быть, так лучше. Может быть, хоть на том свете я отвечу по справедливости за то, что позволил Эвелине сделать глупость и сесть ко мне в машину.
Я только надеюсь, что она жива. Что мне просто показалось. И еще надеюсь, что выдумки о призраках не такая уж высосанная из пальца паранормальная чушь, потому что тогда я точно вернусь, чтобы убедиться, что моя Кошка в полном порядке: хорошо спит, счастлива и продолжает заниматься балетом. Даже если мне не хочется, чтобы она забыла меня… так быстро.
Протягиваю руку, чтобы притронуться к спасительному свету. Все-таки дошел, вопреки попыткам вытащить меня обратно. Значит, меня Ему будет достаточно.
Грудь снова жжет, над головой роятся крики, писк приборов, наверняка оповещающих финал моей скучной жизни.
И свет гаснет за миг до того, как я окунаю в него пальцы.
Первым человеком, которого пускают ко мне в палату сразу после выписки их реанимации, становится не моя мать, которая была со мной рядом несмотря ни на что, а отец Эвелины.
Живой Эвелины.
Живой и совершенно невредимой, и это все, что я хочу знать, потому что только благодаря этому нахожу в себе силы бороться и дышать.
У нее все хорошо: так мне сказала одна сердобольная медсестра, которая следила за новостями последних две-три недели. Эвелине, по ее словам, повезло родиться в рубашке, потому что она «отделалась» только открытым переломом ключицы и простреленным в двух местах плечом.
Мне досталось больше, но я тоже жив и все мои органы на месте, с той только разницей, что мой восстановительный период займет куда больше времени.
Так что, если выражаться по-черному, мы с ней оба хреновы счастливчики, хоть на лице Розанова, который смотрит на меня, стоя у окна, нет ни капли радости по этому поводу.
— Руслан, да? — Он не ждет мой ответ, и ему это не нужно. Просто вежливость, которую он вынужденно цедит, превозмогая себя. И так понятно, что пока я тут пытался выкарабкаться из могилы, в которую чуть сам же добровольно не слег, обо мне навели все справки. Куда больше тех, что рассказала мать Эвелины. — По тебе хорошие прогнозы.
Просто киваю, прекрасно зная, что он нарочно выбрал самую бесцветную фразу, лишь бы не заставлять себя говорить что-то не безразличное. Уверен, даже сейчас, когда жизни его единственной дочери ничего не угрожает, Розанов мысленно снова и снова разрывает меня на куски или собственной рукой заносит топор над моей склоненной над плахой шеей.
— Как дела у Эвелины? — спрашиваю я, буквально наперерез его следующей фразе.
Жесткий взгляд в мою сторону, недвусмысленная попытка дать понять, что он вообще бы предпочел видеть пластырь на моем рту, чем втягиваться в противный диалог. Но мне тоже плевать. После того, что по моей вине случилось с его дочерью, этот человек никогда не будет меня ни терпеть, ни уважать. Настолько очевидная истина, что не нужно и пытаться исправить положение. Я примерно знаю, что он скажет и зачем вообще пришел, но я узнаю, что с Кошкой, даже если придется выдернуть себя из плена капельниц и трубок, чтобы вытрясти из него всю правду.
Пусть я самоуверенная скотина.
Пусть я огромный наглый совершенно охуевший кусок говна.
