Исповедь «вора в законе»

Целых три дня меня никуда не вызывали. Иван Александрович видно крутился, как белка в колесе, разматывая вместе с «операми» кражу из церкви.
С Лехой, несмотря на разницу в возрасте, мы стали почти друзьями. Я рассказывал ему кое-что из своих приключений, о законах, о «новых» ворах.
Внешне он был грубоватым, но, как я убедился, уважал справедливость. И этим мне нравился.
Камеру мы с Лехой надежно держали в своих руках. Фраер тоже старался быть «своим человеком», иной раз даже с излишним усердием. Я хотел одного — чтобы в этой душной, прокуренной, изолированной от внешнего мира клетке все решалось по справедливости. Так, как было заведено у нас, старых воров.
Я понимал, что в СИЗО, где собрана всякая «шушера», а на смену одним то и дело приходят новенькие, поддерживать этот порядок трудно. Не то, что в зоне — там монолит, стена, там «вторая жизнь» — и эта жизнь наша. Но все же нам с Лехой кое-что удавалось — выручали его «люберецкие» бицепсы.
Если, к примеру, кому-то из «мелюзги» пришлют передачу, мы — начеку, следим, чтобы шпана повзрослее и понахрапистее, не обижала этого паренька.
Когда же подследственного усиленно начинали «подкармливать» родственнички либо подельники с воли, — заставляли, чтоб он делился с теми, кто сосал лапу, пробавляясь одной лишь тюремной пайкой на 37 копеек. В таких случаях многие перед нами заискивали, стараясь сунуть кусок пожирнее и тем заткнуть рот. Но своим положением ни я, ни Леха не пользовались — брали, как все.
Однажды, было это в конце недели, в камеру водворили здоровенного рыжего бугая лет двадцати восьми. Не успев оклематься, он нагло согнал одного тщедушного паренька на верхний ярус и расположился на его койке. Тот пытался протестовать. Тогда бугай, схватив паренька за грудки, рявкнул, чтоб слышала камера:
— Самородок я, понял? «Вор в законе».
Наша с Лехой власть было поколебалась. Серый, конечно, заерзал, не зная, чью сторону ему принять. Сразу же, как по команде, заершились блатные из тех, кого прижимали мы за передачи. Назревал раскол.
Узнав, кто я, Самородок было опомнился. Но наглость, жажда власти взяли свое, и он решил положить меня на лопатки. Подсел, и будто невзначай завел разговор:
— Наслышан я о тебе, Лихой. В зоне ты — легендарная личность. Как Чапаев. Только ведь все это — наша, так сказать, история. Время твое ушло, понял?
От его слов меня покоробило, но смолчал. Грубостью отвечать не хотелось: слово за слово, и дойдет до мордобоя. Леха полезет в драку. Нет, его подставлять не стану. Лучше что-нибудь сам придумаю. Между прочим, кого-то мне этот Самородок из дерьма напоминает. Вернее, его слова о том, что время мое ушло, о легендах. Да, конечно же, Сизого! Только тот говорил про байки, которые недосуг ему слушать.
Прет «беспредел», прет нахально. Скоро спасу от него не будет. То, что было когда-то плохим — становится хорошим, то, что почиталось воровской несправедливостью — теперь возводится в ранг «закона», да еще выдается за нашу традицию. И вспомнилось мне одно обращение, подписанное кличкой «Карел». И хотя я его не знаю, но писал он правильно, с болью и запальчивостью.
Жаль, что не передал по кругу тогда эту «ксиву», считая ее очередной уткой. А были там и такие слова:
«Мужики, братва! Что получается? К чему Вы идете и до чего доходите? Где закон, честь, гордость нашего общества. Во что превратилась зона? В пионерский лагерь?..
Где Ваша солидарность, Ваша гордость? Стыдно, срамно смотреть, как курвится зона. Все травят друг на друга, а вы улыбаетесь улыбкой придурка, и небось каждый думает — «мое дело сторона».
Где наше Я? Надо кончать с этим. Забыты традиции и законы нашего общества, страх, трусость, равнодушие в наших сердцах. А ведь зона эта была на хорошем счету и воровском положении. Или вывелись все не чуждые закону правила и нашего общества люди. Думается, нет. Так поднимите голову, братва. Осмотритесь, к чему ведет ваше равнодушие. Встряхнитесь, да и начнем борьбу за наши права, за наши старые и добрые традиции. За силу нашего закона.
К солидарности, братва, к усилению нашей общественной организации!
И да вернем честь нашей зоне».
Далее шли лозунги, примерно такие, как перед первомайской демонстрацией. Нет, эмоции — это дело не блатных, вот почему я не стал переписывать «ксиву». Но правда в ней все же была…
— Слышь, сосунки, — Самородок гудел уже на всю камеру. — Предупреждаю: если кто поперек пойдет — глотку перекрою.
Леха, которого я за проведенные вместе дни приучил быть посдержаннее, на этот раз все же не стерпел, сжал кулаки:
— Ты вот что, поосторожней на поворотах. А то ведь такого «вора» и «опустить» можно.
Самородок не ожидал отпора.