Испытательный срок

сделал?
— Все нормально, родная… Ты хотела помочь мне. А я помог тебе. Не переживай. Он же не отпустил бы тебя, верно?
— В чем помочь? Я ничего не понимаю.
Глеб перевел глаза вправо вверх. Нацарапанная гвоздиком надпись «Тебя слушают» предупреждала о соблюдении конспирации.
— Ты, главное, ничего не бойся… Расскажи лучше, как Таиланд? В Бангкоке была?
— Да, была… Хорошо в Бангкоке… Глеб, кого я должна бояться?!. Да, Андрей сложный человек, но я бы что-нибудь придумала… А теперь?! Какая же это помощь? Мне-то что теперь делать?! Ты обо мне подумал?
А вот и первая влага на глазах. Не Виола, а просто вылитая Эдит Пиаф. Только тушь не течет. Туманов ободряюще улыбнулся.
— Я думал и думаю только о тебе. Теперь ты свободна… Никто не будет следить и ревновать.
— Дальше-то что? Ведь все можно было решить по-другому!
Она заплакала теперь по-настоящему. Пришлось воспользоваться платком. Глеб, не отрываясь, смотрел на нее. Как она достает из кармашка платочек, как стеснительно вытирает слезы, не пытается найти зеркальце… Взгляд при этом был немного удивленный, словно у сбитого в штрафной площадке футболиста и не услышавшего заветный свисток судьи.
А время бежало, таймер тикал.
— Малыш, помнишь, я купил твое любимое вино и мы пили его в машине? Как пионеры. Боялись, что за моей квартирой наблюдают…
— Помню… — Виола сквозь слезу улыбнулась в ответ и убрала платочек.
— Ну вот! А теперь не надо бояться! Кстати, я потом купил еще бутылку! В секретере стоит. Хотел распить по твоем возвращении…
— Глеб… Глеб, ну зачем ты это сделал?!
Речь, конечно, шла не о купленном вине, а об убитом Якубовском. Но Туманов словно не слышал вопроса.
— Так я думаю — чего вину пропадать? У тебя же есть ключи, съезди — забери… А лучше прямо там выпей. Представь, что я дома, просто вышел покурить на балкон… Нет, правда! Мне будет приятно… Фужеры в серванте, штопор в ящике. Который ты на 23 февраля подарила… Помнишь?
Он смотрел ей прямо в глаза.
— Помнишь?
Виола кивнула головой.
— Выпей, послушай хороший джаз… Ты же любишь джаз… И все развеется, как дымок над твоим кофе.
— Да… Глеб, я принесла тебе кое-что. Фрукты, конфеты, галеты…
— Спасибо! Здесь действительно не очень высокая кухня… Давай, давай рассказывай про Таиланд. Минута осталась… Как там слоны? Не скучают?

Надпись на стекле не пугала. Разговоры слушались. И не надо быть американцем Сноуденом, чтобы раскрывать общественности этот секрет. Это даже слоны знают. Извините — оперативная работа.
Сегодняшнюю беседу слушали и писали сразу двое. А может, и больше. Кирилл Павлович Копейкин и Роман Данилович Фокин. Делали они это негласно не только от Туманова, но и от Слепнева, курировавшего раскрытие убийства Якубовского. Потому что любое сомнение в виновности Глеба могло обернуться «глухарем», и не исключено, куратор начнет вставлять палки в колеса. Ибо в Москву доложено, в СМИ передано, ручки для подписи в премиальной ведомости приготовлены. И не надо нам тут никаких гениальных версий. Тем более что Лешу-морпеха еще отловить и расколоть надо.
Разрешение на свидание для Виолы Ольга выпросила у следователя на личном контакте.
— Какой, однако, странный у них базар, — прокомментировал Кирилл Павлович запись, — ему десяточка светит, а он про вино и джаз. И про дымок над кофе. Поэт, а не опер, обвиненный в убийстве. Вывода два: либо съехала крыша, либо злой умысел. Мне больше нравится второй.
— Мне тоже. Глеб не тот человек, чтобы сбрендить от тюремной жизни. Надеюсь, Виола поняла, что он хотел ей сказать.
— Лишь бы она это понимание нам озвучила.
— А вместо конфет лучше б колбасы принесла.

Тяжелый запах табачного перегара в квартире одинокого рейнджера Халка навевал воспоминания о тех славных временах, когда курение было разрешено в общественных местах. Так пахли пивные после закрытия, лестничные площадки и полицейские кабинеты. Рома даже чихнул.
Странно. Глеб, конечно, курил в собственной квартире, но редко, и только на балконе. Зимой — на кухне, но всегда включал вытяжку. А тут амброзия на всю квартиру, будто не жилье, а общежитие железобетонного завода.
Причина обнаружилась довольно быстро. Переполненная пепельница благоухала в комнате на полу, возле дивана. Рядом с пустой бутылкой. Он не выкинул ее перед тем, как сдаться. И не прибирал комнату. Видимо, потому, что мысли были заняты другим.
Обыск в квартире не делали, хотя формально имели полное право. Но Рома убедил следователя, ведущего дело Глеба, что в этом нет необходимости.
Он сходил на кухню, выкинул бутылку