Истина в вине

стремительно распространялся по верхним этажам. Увидев женщин, к ним кинулись люди Воронова, которые тщетно пытались бороться с пламенем.
— Бесполезно… — махнул рукой он. — Сгорит все к черту!
— А где хозяин? — спросил кто-то.
— Он умер. Остыньте, мужики. С вас никто не спросит.
Женщин понесли за ограду, на поле, где воздух был почище и посвежее.
— Жива ли? — дрогнувшим голосом спросил он, глядя на Эстер Жановну. Ника уже пришла в себя. Он смотрел на ее личико, испачканное сажей, и думал: «Господи, как тихо! Как же тихо…»
— Откачают! — оскалился ангел. — Ну, так что тут случилось?
— Где?
— С хозяином?
— А… Вертолет упал.
— Техника надежная, — с сомнением сказал начальник охраны.
— Он врезался в башню.
— Воронов не справился с управлением? — удивился парень, мигом разжалованный из ангелов в обычные люди.
— Извини, мне надо к ней. К моей девушке. Я хочу ее обнять.
— Хоть бы дождь пошел, — сказал ему вслед начальник охраны.
— Мечтай…
Все понимали, что и дождь не поможет. Люди Воронова, правда, суетились, пытаясь спасти хоть что-нибудь из антиквариата, которым был набит замок. Сюда, на пашню, на влажную жирную землю бросали скульптуры, сваливали картины, напольные вазы и плюхали в грязь тяжеленные ковры ручной работы. Он увидел в глубокой борозде бронзового амура, который больше не улыбался. Его лук увяз в земле, на кончике стрелы красовалась грязная нашлепка. Здесь же лежала мраморная статуя: женщина со змеями. А рядом — кухонная утварь, металл, пластик, антипригарное покрытие. Тут же, в грязи, валялись бутылки с вином и коньяком. Все смешалось, новое и старое, бесценное и ломаного гроша не стоящее. Ведь истинной ценности всего этого не понимал никто, несли все, что попадалось под руку, но далеко не то, что, может быть, стоило спасать. И, словно бы удивившись этому, пламя сбавило темп. Второй этаж горел уже не так быстро. Огонь, похоже, смаковал подробности. Это было настоящее пиршество!
— Сколько же добра пропадает! — хмуро сказал кто-то.
— Твое, что ли?
— Культура, — носком грязного сапога один из защитников замка тронул мраморную статую.
— Культура в музее.
— Кому ж это все теперь?
— Сынку.
— А где сынок-то?
— А сынок его в…
Он недослушал. Надо идти. Туда. К Нике. Обнять ее наконец. Они спаслись. Возле Эстер Жановны суетился Зигмунд, на которого обрушились новые потрясения. И звуки. Ника уже окончательно пришла в себя и помогала отцу. Он тоже предложил свою помощь.
— Миша, Миша, — всхлипнула Ника, крепко к нему прижимаясь. — Мама… Что будет?
— Дыма наглоталась, — жалобно сказал Зигмунд. — Господи, где же врач?
— Все будет в порядке, — утешил их он и тут заметил Гарика. Тот шел к нему.
— Мишка! Я тебя обыскался!
— Ты вовремя. — Он отпустил Нику и поднялся.
— Ладно, не язви. Думаешь, легко было организовать выезд омоновцев на природу? А тут такое… Мать их…
— Чем кончилось? — вяло спросил он.
— Что именно?
— Драка.
— Драка?! Да это ж была война! Настоящая война! Говорят, в деревне бабка есть. Знахарка. Так она…
Послышалась сирена.
— Пожарные едут! — заорал Гарик. — Ну наконец-то!
— И, похоже, «скорая».
Теперь это был настоящий театр военных действий. Приехало три пожарных машины, и все «скорые», которые имелись в наличии в районной больнице. Приехала вся милиция, и, несмотря на воскресный день, постепенно подтягивалось все местное начальство. Масштабы операции впечатляли.
А огонь… Огонь уничтожал улики. Комнату — алтарь с портретом женщины, из-за которой все это и началось. Тело Елизавет Петровны, лежащее в спальне, на втором этаже. Женщину, которая влюбилась не в того человека. Или ей казалось, что она влюбилась. Несчастную Бейлис, вся беда которой была лишь в том, что она любила выпить. Самоуверенного Ивана Таранова, которому следовало быть чуточку осторожнее. И хозяина замка, которого еще никто не хватился и даже не пытался отыскать его тело. И коллекцию вин сумасшедшей стоимости. Или ее спасут? Если только они закрыли дверь винного погреба… Ах, да! Какую дверь? Ее же больше нет. Она рухнула под ударами топоров. От них же пострадали шкафы, бутылки побиты…
Сидящие на пашне, прямо на голой земле деревенские мужики пили элитный коньяк, они и за год не получали столько, сколько стоила одна такая бутылка. Но теперь социальное неравенство было устранено, они пили лучший в мире коньяк и стряхивали пепел с дешевых сигарет в античные вазы. Это была вакханалия.
— Дай хлебнуть, — протянул руку один из защитников замка, и тот, с кем он недавно сошелся в рукопашной, вложил в нее