Истина в вине

маленькую звездочку…
Он подошел к окну, резко раздернул занавеси и вздрогнул от неожиданности.
— Ой!
— Что за черт?
Неизвестно, кто больше испугался, он или же хорошенькая рыжеволосая девушка, абсолютно ему незнакомая. Она стояла за портьерами и невольно ойкнула, когда они вдруг резко раздвинулись. Не на этот ли раритет намекал Зигмунд? «В вашей комнате есть нечто лучшее». Ай, угадал! Юное создание с глазами, сравнимыми разве что с переспелыми вишнями и таким же темным, округлым ротиком, спелым, сочным, с аппетитной запекшейся корочкой губной помады. Не говоря уже о рыжих кудрях, похожих на гору пружинок, в беспорядке вываленных на голову девушке. Ей лет двадцать, не больше. Юная и хорошенькая. И пахнет от нее то ли булочками с корицей, то ли еще какой-то сдобой. Сладко и навязчиво, так, что пробуждается зверский аппетит. Само очарование!
— Ты кто такая? — строго спросил он. — А ну, выходи на свет!…

…Субботнее утро выдалось мрачное, что вовсе не удивительно для ноября. Дождь кончился еще вчера, но небо по-прежнему было затянуто тучами. Он потянулся, посмотрел сначала в окно, потом на часы. Половина десятого! Проспал! А почему Елизавет Петровна его не разбудила? Мгновенно вскочил и побежал в ванную комнату. Через пятнадцать минут он уже сбегал по ступенькам, приглаживая волосы.
К его удивлению, за столом, по-прежнему накрытом в парадном зале, но уже к завтраку, сидел один-единственный человек. Невозмутимый Федор Иванович Сивко.
— Доброе утро, — сказал Сивко без всяких эмоции и принялся намазывать масло на тост. Потом положил сверху ломоть ветчины и с аппетитом стал есть.
— Утро доброе.
Словно из-под земли вырос Зигмунд и предложил:
— Чай, кофе? Омлет, яичницу с беконом, овсянку?
«Сэр», — невольно улыбнулся он. Обитатели замка начали его забавлять.
— Яичницу с беконом и кофе, — сказал, покосившись на Сивко. — А где остальные?
— Дмитрий Александрович к завтраку еще не спускались, — позволил себе реплику Зигмунд.
— Что странно, — заметил Сивко. — Я знаю, он рано встает.
Словно в ответ на его слова в зале появился Воронов. Подтянутый, энергичный, похоже, давно уже на ногах, то ли пробежку совершал, то ли в тренажерном зале разминался.
— Доброе утро, господа. Зигмунд, мне крепкий горячий кофе. Очень крепкий и очень горячий.
Зигмунд тут же исчез.
— Как спалось? — спросил Воронов словно бы для проформы. По долгу гостеприимного хозяина.
— Отлично! — ответил он за обоих.
Едва появился Зигмунд с кофейником, в зал вошел Иван Таранов. Он был теперь в светлом джемпере и модных джинсах и так же хорош в повседневной одежде, как и в дорогом костюме. Темные волосы уложены, волосок к волоску, будто бы перед тем, как спуститься к завтраку, красавец полчаса провел перед зеркалом.
— О! Почти все в сборе! — сказал Таранов с энтузиазмом и потянул носом: — Кофе! Крепкий, горячий кофе! Я без него свое утро и не начинаю!
Зигмунд тут же налил ему кофе и предложил яичницу с беконом.
— С удовольствием! — сказал Таранов. — У меня с утра зверский аппетит!
— Как спалось? — равнодушно спросил Сивко.
— Неплохо. Но часов до двух ночи мне мешали привидения.
— Привидения? — удивился Воронов.
— А что, нет в доме таких?
— Это новый дом. Я сам его строил. Какие здесь могут быть привидения? — пожал плечами хозяин.
— Ночью кто-то ходил по дому, плакала женщина. А потом смеялась. У тебя в замке отличная акустика, — пожаловался Таранов.
Зигмунд при этих словах вздрогнул и пролил кофе, а он невольно покраснел.
— В доме три женщины, — задумчиво сказал Дмитрий Воронов. — Елизавет Петровна, Бейлис и Эстер Жановна, экономка. Интересно, которая из них плакала, которая смеялась, а которая крепко спала?
— Моя жена спала, — поспешно сказал Зигмунд. — Не сомневайтесь.
— Смеялась девчонка еще, — задумчиво сказал Таранов. — Так звонко, заливисто, я даже позавидовал, ей-богу!
— Это Бейлис перепила, — усмехнулся Сивко.
— А завидовал ты чему? — спросил Воронов.
— Парню, который был с ней.
Он покраснел еще больше. И в это время был брошен спасательный круг: появилась Елизавет Петровна, которая сухо сказала:
— Доброе утро.
Воронов посмотрел на часы и пожал плечами: половина одиннадцатого, поздновато. Но ничего не сказал. Елизавет Петровна выглядела неважно, бледный цвет лица, под глазами залегли глубокие тени. Уж кто этой ночью точно не смеялся, это она. Видимо, так подумали все, и вопрос с женским плачем отпал. Хотя… Не слишком ли поспешил