Истина в вине

в винах, и именно с ее подачи Дмитрий начал собирать свою коллекцию.
— Так это вы ей звонили? Что-то случилось по дороге?
— Да, — кивнула Елизавет Петровна. — Поэтому она и выскочила из дома. Вот почему мне так неприятно об этом вспоминать. Получается, что я косвенно виновата в ее смерти. Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот ужасный день. Я ждала ее на шоссе, у меня сломалась машина. Маша должна была подъехать и подхватить меня. Мы бы посидели, отметили ее день рождения и дождались моего шофера с машиной. Я ждала на шоссе час, а потом позвонила ей на мобильник. Трубку взял незнакомый мужчина, представился следователем. И сказал, что квартиру пытались ограбить, но внезапно вернулась хозяйка и в нее выстрелили. В упор. Я закричала: «Она жива?!!» Мне ответили, что ее отвезли в больницу. Я, естественно, тут же принялась звонить в больницу. И там сказали… «Она скончалась еще в машине» — вот что мне сказали.
— А что стало с той бутылкой вина? — тихо спросил он.
— Да ничего не стало.
— Где она сейчас?
— У меня дома. А что ты так разволновался?
— Я пытаюсь понять… Похоже, мне надо проконсультироваться с Дмитрием Александровичем.
— На предмет?
— У меня вопрос специальный. Касается вина.
— Я могу тебя проконсультировать. Я в этом отлично разбираюсь.
— Скажите… — Он задумался. — А что это за бутылка вина, которую Воронову не следовало покупать на аукционе?
Она вздрогнула:
— Вино? Какое вино?
— Вы же сами об этом говорили!
— Ах, это… Запомнил, значит. Молодец. Память у тебя профессиональная. Хорошо, и это скажу. Год назад в Париже прошел винный аукцион. Закрытый, для нас пятерых. На торги выставлялась одна-единственная бутылка вина, «Мутон Ротшильд» 1949 года. И Дмитрий Александрович назвал запредельную цену. Миллион евро, — сказала она равнодушно.
— Ого!
— Вот и мы так сказали: ого! Это уж слишком! Он хотел сделать подарок любимой жене к сорокалетию.
— Да? Ну тогда я его понимаю!
— А я — нет. И никто из нас его тогда не понял. Разве что Матисс…
— Как-как?
— На ней аппликация Матисса, — пояснила она.
— Постойте-ка… Как вы сказали? Аппликация? Постойте-ка… Я что-то подобное видел… Ну, да! За ужином в пятницу! Вы еще сказали: «Ты это собираешься пить?» Я же прекрасно помню!
— Ну и что? Согласись, что пить такое вино — глупость.
— Воронов ее и убрал. Бутылку. Я так понял, что это была шутка.
— Правильно понял. Ну что? Я ответила на все твои вопросы?
— Почти. Но мне все равно надо спуститься в погреб. Это важно.
— Постой… Ты что, решил провести собственное расследование?
— Но надо же знать, кто убил Таранова и Бейлис?
— Кому надо? — в упор посмотрела на него Елизавет Петровна.
— У нас два трупа. Если Таранов вполне мог сам сорваться с башни, то Бейлис сама себя задушить не могла. Будет возбуждено уголовное дело по факту насильственной смерти, — пояснил он.
— Воронов что-нибудь придумает, — равнодушно сказала Елизавет Петровна. — Скандал никому не нужен.
— Но…
— Я посоветовала бы тебе собрать вещи, — сказала она, глянув на часы.
— Но до вечера ещё далеко!
Он тоже посмотрел на часы. Десять утра. Интересно, ужин в программе предусмотрен? Или это вновь будет поздний обед?
— Думаю, мы уедем отсюда раньше, — Елизавет Петровна поднялась. — Гораздо раньше. Но надо бы позавтракать.
— Вы у себя в комнате будете завтракать? — Он тоже поднялся. Аудиенция Ее Королевского Величества окончена.
— Зачем же? Спущусь вниз.
— Вас теперь и Ника не раздражает?
— Она всего лишь пешка в этой игре. Глупая, своенравная девчонка.
— А Воронов считает ее умницей, — не согласился он.
— Людьми, Миша, очень легко управлять. Если знаешь мотивы их поступков. Еще проще играть на их чувствах, если у тебя самого в душе не осталось никаких. Это цинично, но зато результативно. Если умный человек восприимчив и эмоционален, да еще и не умеет этого скрывать, он становится легкой добычей. И ум тут не поможет.
— Это вы о чем?
— Не в моих интересах называть имена. Я — лицо заинтересованное. Ты тоже не Дон Кихот. Не борец с ветряными мельницами. Твой интерес — деньги. Ты вполне современный молодой человек. Тебе хорошо заплатят.
— За что?
— За свидетельские показания.
— А что я должен буду показать?
— Тебе все скажут, — загадочно улыбнулась Елизавет Петровна и вышла.
«Я ничего не понимаю! Заговор? Кого с кем? Преступление? Кого наказали и за что? Ничего не понимаю!»
Единственное, что он понял, преступление, которое здесь совершено, нетривиальное. И мотив нетривиален. Что с них взять?