…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
тонкие губы вздрагивают от внимания, готовые уже на очередную искромётную улыбку. И я сказал:
– Водку!
Леночка даже показалось чуть обиделась. Но как выяснилось – только показалось. Потому что в следующий момент полотенце в её руках взметнулось и хлопнуло меня по голове, что помогло мне и вовремя. Леночка ещё только собиралась смеяться, когда я выпалил:
– Я больше всё! Простите! Леночка, кофе!
Кажется, я совершил ошибку ещё большую относительно первой, потому что теперь уже Леночка по-настоящему чуть спала с лица и, отвернувшись к шкафчику, потянулась за коробочкой кофе уже в наступившем неловком молчании. Я заторможено смотрел на её неописуемой красоты стройную ножку, показавшуюся из-под приподнявшегося края халатика, и не совсем понимал – чего нашкодил? З переляку я даже подумал, что может быть у меня незаметно слово вырвалось какое-нибудь моё обычно-матерное.
– Почему – «Леночка»? – не оборачиваясь ко мне, тихо спросила Леночка.
У меня словно камень с сердца упал – а! Это я забылся просто и впервые обратился к Леночке напрямую и вслух. Но на объяснения мощности моего интеллекта ещё не хватало.
– Потому что я – Вовочка! – только и смог выпалить я. – Вы же первая так на меня назвались!
– Как – так? – до Леночки кажется стал доходить комизм и этой ситуации, она обернулась с её обычной мягкой улыбкой. – А до этого как «на тебя назывались»?
– Ну… по разному… – запнулся я, отсеивая в уме полунормативные свои наименования. – Когда Воха, когда Волопас… А в школе меня зовут Бондарчук!
– Нет, это не зовут!.. – вздохнула Леночка. – Это фамилия. А я значит Леночка? Как страшная месть за «Вовочку»…
– Нет, не только как месть, – зашевелились натужно мои мозги, уж что-что, а обижать это неземное создание мне хотелось меньше всего. – Просто я не знаю больше, как вас называть!
Она сняла с плиты кофе и, окончив, наконец, все приготовления, опустилась напротив меня за стол.
– А Елена Сергеевна? – спросила она, внимательно глядя куда-то мне прямо в глаза.
– Нет! – засмеялся я. – Никакая вы не Елена Сергеевна! Я так просто не смогу вас называть, вы же воздушная вся какая-то. Я лучше тогда молчать буду!
– Все оставшиеся годы учёбы? – улыбнулась Леночка.
– Запросто! – согласился я. – Тем более я может опять на второй год останусь и мне меньше придётся вас называть!
– Ну хорошо! Ешь, давай! – она легко потрепала меня по вихрам и взяла свою чашечку кофе.
А я застыл с оладушком на губах. Меня будто нечаянно накрыло осмысление мною же сказанных только что слов. Я поднял во второй раз в жизни глаза на Леночку и понял, что я не хочу, совсем не хочу, до съёживания в прессе не хочу остаться ещё раз на второй год и соответственно сменить классного руководителя!
– Вовочка, что такое? – в глазах Леночки мелькнуло беспокойство на грани с испугом. – Обжёгся? Не вкусно?
– Леночка, я вас люблю! – произнёс кто-то над моим ухом.
Я даже обернулся и проверил потом – нет, никого. Это не кто-то был. Это был и остаюсь с тех пор я. Я произнёс вслух слова, которые известны мне были лишь фрагментарно и понаслышке. Похоже, я даже сам от себя такого номера не ожидал…
– Ой! – облегчённо вздохнула Леночка. – А я подумала, что пересолила и испугалась! Знаешь, как я один раз перепутала соль с сахаром, а папа с работы пришёл, узнал, что я оладушек напекла, и съел их все на моих глазах, даже слова не проронил! А я случайно последний дожарившийся оладик со сковородки попробовала, и у меня чуть язык от соли не оторвался! Вот подумала, вдруг и сейчас…
Я начал пыхтеть от смеха со своим уже благополучно прожёвываемым оладушком на зубах, представив бедного Леночкиного папу столь безнадёжно влюблённого в дочь.
– Нет, Вовочка, так не пойдёт! – сказала Леночка, наблюдая окончание моих пыхтений. – Мы то смеёмся с тобой, то замираем и ничего не едим. Не разговариваю с тобой пятнадцать минут! Ешь! Потом поговорим.
И действительно минут пять-десять за столом царило гробовое молчание, нарушаемое лишь лёгким потрескиванием моих ушей. Я натягался оладушек и между делом управился с яичницей. Всё ещё более, казалось, потеплело вокруг, когда я приканчивал вторую чашку обжигающего кофе.
А потом Леночка спрашивала меня о моей жизни, о без вести павших родителях, о бабушке и об отношении к разным школьным предметам, а я сидел разомлевший от простирающегося вокруг тепла, одуревший слегка от необходимости и возможности смотреть на это очаровательное создание, сидел и плёл, плёл и плёл без зазрения совести… Моя бабушка представала то славной героической лётчицей заполярья, то (видимо попутно) скромной акушеркой одной из московских клиник, принявшей в свои добрые руки самого Стацюковича. Мои родители
