…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
были то подпавшими под власть недуга учителями, которых в бытность мою ещё в детском саду отлучили от нашей же школы за всё более систематический нетрезвый вид; то они становились тайными стратегическими инженерами-ядерщиками, облучившимися и знающими оттого свой жизненный срок; а то вдруг предки мои оказывались и вовсе уроженцами далёких заокеаний, сознательно пошедшими на шпионский подвиг самоуничтожения ради выяснения нашей главной военной тайны. Предметы в школе меня интересовали примерно все одинаково – я с одинаковым равнодушием пропускал как гуманитарные, так и точные дисциплины. О жизни же своей я мог и вовсе рассказывать часами. Я и рассказал бы, если бы не заметил вдруг падение планки серьёзности у Леночки в отношении моих россказней. А несерьёзно я рассказывать не любил, да, наверное, и не мог. С осоловелыми глазами я уставился на Леночку подавляемый пониманием того, что прекраснейший вечер моей жизни подходит к концу, и сейчас меня выпрут домой, к моим тараканам и к огрызку селёдки, символизировавшему основы полной и безоговорочной моей свободы посреди кухонного стола с июля месяца хорошо хоть этого года. «К бабушке, что ли, пойти?», подумал я и взглянул на часы. Было поздно. Я бы дошёл и ночью, конечно, и бабушка бы открыла, но было всегда, честное слово, жалко будить и пугать бабулю по ночам своими визитами. Причём и переживала-то она не столько за себя, сколько за то, что мне довелось так поздно идти по городу. Поэтому на такие подвиги я давал себе внутреннее добро лишь в случаях возвращения из каких-нибудь дальних странствий. Леночка посмотрела на меня вопросительно:
– Ты торопишься, Вовочка?
– Нет, – сказал я, – Леночка, я сегодня останусь у вас ночевать…
Определённо на моём поведении сказывались все суровые перипетии этого сумасшедшего дня. И не от кого было схватить подзатыльника за какое-то просто несусветное нахальство, постигшее меня, а плечи я всё равно всё-таки втянул как от затрещины, почувствовал, что ужасно краснею и смог лишь завершить только что порождённую мною наглость полувнятным «Можно?..»
Я поднял глаза и увидел, что Леночка совсем не сердится и не пребывает в растерянности. Леночка улыбалась. «Хорошо!», просто сказала она, «Уроки заодно выучим!» Это, конечно, был уже капкан с её стороны, но на фоне продолжения вечера у неё в гостях этот прискорбный факт не выглядел сколь-нибудь серьёзным, тем более что времени на уроки оставалось уже не так уж и много.
И всё бы ничего, если бы Леночка не придумала ещё и, видимо в заслуженное наказание на бесспорное моё нахальство, загнать меня после ужина в душ. Горка оладиков чувствовала себя во мне как небольшой, но проглоченный целиком, арбуз, когда я отбрыкивался и отфыркивался от щипучего как положено шампуня, а Леночка, смеясь, намыливала мои схожие с колючей проволокой вихры. Отмыв мне башку и до границ моей гордой неприкосновенности меня самого, Леночка сказала «Халат вот оденешь! Давай, выбирайся быстренько», и вышла из ванной. Я скинул свои семейные труханы, которым до анархистского флага не хватало только весёлого Роджера на заднице, быстро домылся, вытерся кое-как и потянулся за халатом. Не скажу, что меня приводила в восторг идея нахождения в этой мягко-инфантильной оболочке из ткани, я, конечно, был бы против, если бы Леночка предусмотрительно не сбросила практически всё моё шмотьё в тазик с горячей водой. Но замер я с открытым ртом не от необходимости облачения в это странное для меня одеяние. Только тут до меня дошло, что Леночка оставила мне халат – свой! Ну да, когда бы она принесла другой? Она же не выходила… Меня словно током прошибло от голых пяток до головы, когда я представил Леночку в лифчике и трусиках выскакивающую под моё фырканье из ванной. А любил я её платонически. А он видимо тоже. Потому что этот друг встал во весь рост и закачался под животом. Ё! Я взглянул на себя в изумлении и мне стало противно находиться с собой наедине… Я выскочил быстро из ванны, нацепил халатик и, честное слово, чуть не расплакался: этот хуй торчал, как безумный из-под последней пуговицы халата и скрываться не намеревался! Выхода не было. Впрямую. Я решил, что в ванной запрусь и буду здесь спать. Я потянулся к двери и обнаружил, что защёлка на ней отсутствует изначально. Но, видимо, я перешёл всё-таки некую грань отчаяния, да к тому же пришла мысль упаковать этого друга в мокрые трусы, так что он вдруг резко скинул свой пыл и скрылся в разрезе. «Примотаю к ноге!», пригрозил я мысленно вслед ему и вырулил, наконец, на оперативный простор.
Конечно я хотела его. До дрожи в животе, до задержки дыхания и до ломоты в коленках. Я хотела его, как мужчину, и боялась его, как ребёнка. Я хотела его с того самого первого сентября,
