…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
когда его покрытая цыпками ладошка дрожала в моей руке, а я объясняла потешающемуся классу, кого в подарок я им привела. Похоже, я хотела его всю жизнь…
Но всё это моё яростное неистовство, жажде подобное, очевидно и принимаемо мною лишь сейчас, по прошествии многих счастливых лет моей жизни. Тогда же, если бы мне довелось хотя бы один раз догадаться о глубинной мотивации совершаемых мною поступков – я, наверное, не вынесла бы и просто-напросто умерла б сразу же от стыда. И хоть, с одной стороны, я никогда не была зажата рамками псевдоприличий и всевозможных предрассудков, но, с другой стороны, я была ещё не настолько смела, чтобы видеть мужчину в том, что мне симпатично и мило, подобно плюшевому мишутке из детства. К тому же этот плюшевый мишутка был и в самом деле ребёнком, да ещё и моим теперь учеником.
В принципе я могла простить ему всё, потому что он был какой-то до глубинного классического идиотизма добрый. Нет, исполнитель из него, конечно, был на первых ролях, и за два неполных месяца моего над ним классного руководства я узнала, например, что ребёнок может на спор разбить раковину в туалете своей головой, или съездить на хвосте у товарного поезда в соседнюю область «за сигаретами». А вот девочек он не обижал. И учителей не обижал – даже когда был очень раздосадован и излагал кому-нибудь из педсостава в ответ на нотацию собственную концепцию, в голосе никогда не проскальзывало злости. Скорей возмущение, гнев праведный, а вообще-то, кажется, по большому счёту ему просто было всё равно. Учиться, как и пытаться хорошо себя вести, он, по моим предварительным сведениям, бросил ещё в самом начале школы. Так что ожидала я от моего Вовочки, конечно, всего, но беспокойство этим во мне можно было вызвать лишь внешнее, дежурное, на педсовете, к примеру, при разборе очередного из его подвигов. Поэтому стайка вспугнутых и всё ещё чем-то встревоженных старшеклассниц, передающих мне дневник и учебники «этого Бондарчука», вызвала лишь улыбку у меня, которая, впрочем, была спешно заменена на строго нахмуренные брови, когда девочки объяснили причину изъятия у этого чудовища его служебной документации. Бог ты мой, он подглядывал за девочками! Без нахмуренных бровей здесь никак было не обойтись – иначе я рисковала рассмеяться тут же и открыто. Почему-то мне и в голову пока не приходило, что этот детёныш птеродактиля с затаённым светом в серых глазах оказывается способен уже на донжуанские выходки. Эта мысль не давала покоя мне по дороге домой, я всячески отгоняла её, мотивируя поступок Вовочки то невероятной случайностью (покупаться нечаянно перепутал-зашёл и уснул!), то детской наивностью (опять на спор влез невесть куда!), но объективности ради следует признать мысль моя не удовлетворялась этой иллюзией хлеба для бедных. Мысль утверждала, что Вовочка… Да, специально пошёл и подсматривал. Причём я осознала вдруг, что скорей всего эта мысль ни для кого бы, кроме меня, и не стала бы предметом раздумий и мучительных сомнений. Рассердившись вконец, я прогнала вообще все мысли тогда, что сразу же превратило моё усталое возвращение с работы в лёгкую освежающую прогулку. А увидев этого троглодита чуть ли не обнимающимся с грозой ему подобной шпаны – дядей Игнатом, нашим участковым – я уже запросто сообщила ему о том, что мне известно его сегодняшнее сокрушительное фиаско и сказала придти и забрать у меня постыдно рассеянные по полю боя трофеи. И лишь дома уже, разуваясь и вешая сумочку в прихожей, я вдруг осознала, что пригласила его, моего ужасного, но милого и симпатичного Вовочку, к себе в гости…
Состояние лёгкого шока сменилось волной несильного приятного волнения. Всеми силами я некоторое время старалась удержать себя от обычных моих романтических порывов, но почему-то Вовочка, этот шкодный угловатый подросток, который должен был заскочить всего на какую-то минуту за учебниками, этот мой ученик-переросток волновал меня всё сильней и сильней. Ах да, я же должна буду вынести ещё ему дежурное порицание в виде строгого выговора перед возвращением книжек и дневника. Но эта мысль сразу мне не понравилась и показалась настолько чуждой всему моему лёгкому настроению, что я тут же решительно отстранила её. Вместо всяких глупых наставлений мне захотелось просто поговорить с ним, узнать хоть немножко больше о нём с его не поддающимся дрессировке существованием. Вряд ли, конечно, он пойдёт на задушевные беседы с охотой. Судя по его характеру, он скорей предпочёл бы дежурное порицание оперативному вмешательству в его личную жизнь. Но вмешиваться не сильно-то и хотелось, не захочет, так не захочет. Будет жаль, конечно, но мне всё равно уже некуда было девать моё тихо перешёптывающееся внутри ощущение маленького праздника сегодняшним вечером и, стоя
