…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
проклятому, а он сидел у окна своего и второй урок подряд дочитывал что-то до неприличия серьёзное. На классном опросе я поэтому и не выдержала: «Вовочка, иди к доске!». На дом было задано стихотворение любого из авторов по теме гражданского противления войне и вчера мы с ним наспех изучали согласие Василия Тёркина на медаль, вместо заслуженного ордена. Теркин был согласен, Вовочка нет, а мне попросту было некогда – я сама, как выяснялось, не до конца разбиралась в физике и она меня заботила вчера гораздо больше моей родной литературы. К доске оно выходило на моих уроках всегда на радость классу… Но иногда и обходилось.
– Антивоенное стихотворение Егора Летова «Винтовка – это праздник!», – произнесло это моё нежно обожаемое чудовище настолько ровным и спокойным голосом, что, заполняя журнал, я чуть не пропустила начало кораблекрушения в бурных водах новейшей словесности.
Сработало, вероятно, подсознание, да ещё чуть уловимый смешок в передних рядах – не оторвавшись от журнала, я чисто автоматически переспросила:
– Повтори, пожалуйста, фамилию автора…
– Антивоенное стихотворение Егора Ивановича Летова «Винтовка – это праздник!»…
Моё сокровище вполне безмятежно открывало уже рот, чтобы перейти, наконец, от названия к содержанию, но взгляд мой уже стремительно сметал со шкалы времени его дальнейшее присутствие на уроке:
– Вовочка, выйди немедленно на три минуты из класса вон!
Под благодарный смех теперь уже всей аудитории Вовочка скрылся за дверью. Мавр сделал дело: класс был исполнен хитрыми ухмыляющимися мордочками, обнаружившими почти поголовное знание подземельной поэтики конца двадцатого века.
– А класс, за знакомство с ортодоксальнейшим поэтом своего времени, подвергается репрессиям, и пишет сочинение на тему «Кого я люблю больше всех»! – строго объявила я. – Оно же – задание на дом!
– А как люблю – писать? – погасить теперь их настроение было делом не одной минуты.
– Обязательно! – я не уловила и тени бездарной двусмысленности в заданном вопросе и отвернулась к окну, думая уже о том, который запропастился там невесть где, я тут жду-жду, а он всё не возвращается, мой милый Вовочка…
Наша игра радовала и увлекала нас, но иногда доходило до того, что на самом деле было просто невмочь. Теснейшая, доходящая порой до почти интимной близость родного человека в сочетании с невозможностью даже самого лёгкого прикосновения на чужих глазах доводили часто пикантность ситуации до физической невыносимости. Подвиги Вовочки, сродни тому приступу эксгибиционизма, когда у меня разве что только скулы судорогой не свело от взгляда на него, находящегося в считанных сантиметрах от меня, недосягаемого и неприкосновенного; или мои «инициативы», приводящие к обоюдному восхождению на лезвие ножа – я ведь тогда чуть не выскочила за ним с его мокрыми штанами вслед, когда Вовочка выходил, прикрывая портфелем подорванное мною достоинство! Все эти изыски приводили нас в совершенно неописуемое состояние постоянного лёгкого полувозбуждения, которое можно было лаконично охарактеризовать словами пионерской клятвы: «Всегда готов!». И бесспорная прелесть этого состояния, помимо всегда прекрасного самочувствия, заключалась ещё и в том, что изредка подворачивавшиеся для нас удобные случаи, которые и удобными-то могли считать только такие сумасшедшие как мы, малейшие мимолётные возможности и приступы всё сметающего вдохновения использовались нами на все сто с лишним хвостиком процентов.
Это случилось где-то в середине декабря. Приближался конец второй четверти и дабы разгрести обнаруженные мною массовые завалы, я провела несколько дополнительных занятий с теми, кто успел выстроить ряд ничем не закрытых двоек в журнале. Первое занятие было после уроков, а последующие я перенесла на утро, подумав, что на свежую голову и запоминаться материал будет быстрее, и до сдачи его останется меньше времени на выветривание. Не учла я лишь, что просыпаться рано по утрам, да ещё зимой (бр-р!) ребятам будет тяжело. Себя я ещё могла поднять и заставить пробираться в школу по морозу в ночной мгле, но когда мои просыпавшие и опаздывавшие двоечники начинали рассказывать про сломанные будильники – я им всем поголовно и обязательно верила, вспоминая, как «уютно» было успевать самой. Поэтому «утренники» я вскоре отменила, тем более, что на них собиралось меньше половины намеченных участников. А на одном из всё же состоявшихся занятий мы с Вовочкой, который был тоже, конечно, в числе «приглашённых», придя ровно в назначенное время, обнаружили себя и вовсе наедине. Войдя в класс и включив свет, мы несколько долгих минут смотрели друг на друга, как два собравшихся познакомиться уссурийских
