…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
капельки спермы и спешно заправляя его скользкий и ещё поднадутый живой механизм в распахнутую ширинку. – Черенок только поправишь немного и принесёшь в целости и сохранности. Иди, ремонтируй!
«Нормальная лопата» наконец уместилась на место, я задёрнула шторку трусов и торопливо натянула вниз длинный Вовочкин рабочий свитер: застёгивать ширинку времени уже не было, к складу приближались…
– Тебе чего, Наташенька? Что случилось?
– Вовка Корешков дерётся!
– Преступник просто несовершеннолетний! – сорвалось у меня невольное восклицание в прикрытие неуместной улыбки. – А ну пойдём!
Я взяла Наташеньку за руку, спешно притворила дверь складика и пошла утихомиривать обалдевшего от весеннего солнышка Корешкова…
Мои познания в сфере любви к седьмому классу с третьего захода были ещё более скромны, чем познания по самым упущенным мною школьным предметам. Не помню как к тому времени в стране, а у меня точно на тот момент в жизни секса не было. Я даже дрочить не умел, хотя Дрока и Бен мне подсказывали, что в принципе – вариант неплохой. По секрету натирали мне пару раз уши о том, как один другому преподавал нехитрую науку за гаражом, но меня с их россказней только пробивало на чистый смех. Что Дрока, что Бен у нас были на счету дворовых полудурков и я свою репутацию полудурка школьного, видимо, ставил гораздо выше и смотрел потому на них свысока. И заниматься им подобной хернёй было как-то ниже роста, хотя и хотелось. Хотелось непонятно чего давно и упорно, сны полупонятного содержания порой мучили, но в итоге до дела то ли руки не дошли, то ли времени не хватило. О женщинах же я знал лишь то, что у них нет того, что у нас есть, и есть то, чего у нас нет. Конкретные формы же отличий наблюдались несколько раз на черно-белых затёртых фотографиях такого качества, что на них можно было нормально отличить лишь лицевую сторону бумаги от тыльной.
Наше знакомство с Леночкой чуть не унесло мне крышу само по себе, а открытие эротической стороны жизни добавило ещё целый ряд острейших переживаний в свою очередь. Чего стоила только наша первая неделя, которую мы позже, вспоминая, прозвали «неделей молчания». Мы не умели никто ничего, мы оба, наверное, были похожи на только что выпертых за хорошее поведение из рая на оперативный простор детей, мы играли с закрывающимися от счастья глазами в игру, которой не знали ни правил, ни возможностей. Сорвавшаяся в первый день нашей воссоединившейся любви клятва не называть процесс процессом привела к тому, что мы перестали использовать слова вовсе – мы находили друг друга глазами. Нетерпение моего, будто вырвавшегося на свободу из тысячелетней темницы, джина накапливалось во мне каждые несколько часов (я один раз в пятом классе дочихался, что лежал в больнице недели две, так там уколы ставили и днём, и ночью, каждые четыре часа – вот точно также, только чаще!). Насколько сложно с этим было в школе, я уже немного рассказывал. Дома и у бабушки я первые недели почти не бывал – от этой «болезни» я лечился у Леночки. Причём, она действительно была похожа на ту добрую медсестру, что с улыбкой уговаривала не бояться или просыпаться в четыре часа ночи. Только Леночка ко всему своему обаянию ещё и уколов не делала. Заметив моё пыхтение или очередной умоляющий взгляд она тащила меня на кровать, ставила перед собой и я вливался в неё как в речку приток. Ощущения мои при этом были просто воздушными и никакими. Я практически даже не воспринимал физический акт любви как таковой. Сначала мне до жути хотелось (так что я один раз вбежал на кухню и замер на пороге с открытым ртом, взирая на готовившую ужин Леночку и она мгновенно всё поняла…) А потом я оказывался в её горячих объятиях и сам изо всех сил прижимался к моей любимой Леночке. Мы даже почти не целовались ещё. Я тёрся ухом о её мягкую щёчку или о шелковистые волосы и задыхался от чувств. Где-то внизу со скоростью размножающегося кролика, даже не двигалась, а просто крупной дрожью дрожала моя попа. А я этого совсем не замечал и почти не помнил. То есть мои подходы к Леночке представляли из себя некое подобие высоковольтного электрошока – результат налицо, и ещё какой (Леночка иногда ловила меня уже почти у пола!), а что это было никто, и потерпевший в том числе, толком сказать не может. Всё заканчивалось, наверное, даже не за минуты, а за секунды. Просто, прижавшись ещё чуть крепче к Леночке, я разряжался (или заряжался) и на несколько минут уходил из мира реальности проконтролировать состояние миров блаженных грёз. Иногда я возвращался и находил себя всё так же стоящим на посту оловянным солдатиком, зажатым между Леночкиных ног, а иногда я вдруг оказывался валяющимся
