…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
обители и примеряем их!
Самые кончики пальцев настолько легко порхнули по губкам пизды, что Огюста не смогла и поручиться бы – действительно ли? Рука святого отца стремительно выскользнула из-под подола и уже протягивалась к ней, предлагая помощь в поднятии.
– Ну что ж… Я, правда, очень спешу! – она положила край пальчиков на протянутую ладонь и выпрямилась, подхватывая корзинку. – Но если вы говорите, что так… мне и впрямь очень нужны башмачки, падре Климент! Как долго мы будем ходить? Повар шевалье Лабрадора назначил доставить фрукты не позднее обеда…
…В обитель падре Климента свет входил притеняемый лёгкими тканными занавесками в пол окна. Огюста стояла в некоторой растерянности посреди этой довольно просторной комнаты и озиралась по сторонам, когда падре озабоченно пощипывавший её всю дорогу за зад в порыве страстей припал перед ней на четвереньки и обнял за талию:
– Огюста!
– Падре? – она изумлённо смотрела на выпростанный из складок сутаны хуй святого отца.
Священник порывисто вздёрнул подол её летнего платья до пояса, в один миг обнажив весь прекрасный девичий стан его нижнею половиной, и бережно хранимая корзинка Огюсты выпала у неё из рук, просыпая по полу спелый агат виноградных гроздей.
– Готова ли ты к примерке, дочь моя? – падре Климент прижимался порозовевшей щекой к мягкой грудке юной фруктовщицы и поглаживал мягкий белый живот всей ладонью, касаясь иногда плотных рядов вьющихся кудряшками завитков на пухлом лобке.
– Падре… ах… я готова… но где же башмачки, мой святой отец? – Огюста чуть отстранялась от его пылающего счастьем лица добродушного гипопото, а по её собственным щекам проливался румянец переживаемого волнения.
– Не будь столь нерадива, Огюста, дочь моя – я привёл тебя к цели, осталось лишь протянуть твою чудесную ручку и взять!.. – святой отец приослабил хватку и положил ладонь под округлую попу. – Не подумав совсем, я задвинул их под мой спальный настил – наклонись… Да-да, несравненные токайские башмачки где-то здесь… или здесь…
Огюста склонилась с готовностью, протягивая ручку вперёд под ложе обители, а падре Климент спешно закинул подол её на согнутую спинку и ухватился руками за пышные белые бёдра.
– Девственна ли ты, раба божья Аугуста, признайся мне?! – возгласил падре, сжимая в кулаке вырывающийся вперёд в полной готовности надутый конец, лишь едва поводя им меж нежными створками омохначенной девичьей раковины. – И собираешься ли, если так, выйти замуж целой девою?
– Девственна, девственна! – возгласила Огюста из-под настила. – Но где же башмачки, падре Климент?
– Разве нет?.. – отдыхая от прилива безумной страсти грозившей окончить всё быстро и суетно, произнёс святой отец и отпустил голый зад фруктовщицы: – Как не быть? А вот тут поищи!..
И разоблачился на полную уж, пока прекрасная юная девушка с голым задом нашаривала руками под столом пустоту. Каштанно-коричневые кудри темнели под белою жопою, средь волос было мокро в пухлых губах, и падре Климент, объяв вновь, потащил её прямо задом к окну братской исповедальни, которое зарешёченным проёмом выходило в обитель. В окошке давно уже мельтешили кулаками у животов два ученика падре Климента из новоявленной пиздобратии – Пьер и Ришар. Падре послал им строгий в напуске взгляд «Съебитесь, негодные!» и теперь поудобней умащивал белую задницу Огюсты прямиком перед решёткой окна, чтоб умелькнувшим и тут же вновь появившимся за его спиною ученикам было удобней смотреть на весь разворот полюбовного действа.
– Но, святой отец!.. – перепугалась вдруг вся Огюста, почувствовав, как разворачиваются в мужских лапах её объёмные ягодицы. – Башмачков нигде нет!
– Ах ты засранка какая, измазанница! – себе в удовольствие охнул падре Климент, обратив свой взор в раскрытую широкую щелину беложопой девки: Огюста, сходив в подворотне, не нашлась, чем себя утереть и прибраться расчитывала лишь по возвращеньи в лавку – редкие волосы слиплись теперь и пространно омазались во время ходьбы. – Хороша ты, Огюста, дитя моё, не тревожься – будут тебе башмачки!
И, наслаждённо покряхтывая, разбирая на стороны слипшиеся волоски, полез корчеватым задранным стягом своим в мокрое от пота и перепачканное дупло. Огюста оставила ходить руками по полу и упёрла ладошки в розовые коленки. Хуй, обильно промазавшись в испражнениях, натужно, но резво вошёл головой. Тугое кольцо схлопнулось у него на шее позади багрова навершия, будто пытаясь в объятьях душить… Падре Климент довольно похлопал девицу по заду с обеих сторон и приступил к медленному погружению на всю глубину. Через минуту-другую Огюста покачивалась, сильно содрогаемая с тылу, на вдающемся в её тёмное недро хую…
Ослушники
