…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
уже действительно как к одному из элементов профессионально-медицинской деятельности. А я составила для себя даже нечто вроде собственной классификации женских «цветков любви», отмечала особо любопытные образцы и подумывала о том, что хорошо бы найти кого-нибудь из знакомых и наладить подобную же деятельность в кабинете урологии или проктологии… В конце концов, они не так уж больны, как им кажется!
Я уже позванивала подаваемыми на стол чайными чашечками, когда на пороге кухни возник (или правильнее: нарисовался, не сотрёшь!) мой ненаглядный зятёк Антоха. Он работает на «Скорой помощи», и Танечка утверждает, что врачом. Я же придерживаюсь мнения, что – санитаром или даже водителем (а ещё быстрей – “шо́фером”). Потому что с его плечами кузнеца с Урала, с его рыжей улыбкой парня из Рязани и с его фамилией Антропович не скажу откуда – с этими данными вполне можно носить носилки или даже успешно выступать в цирке, но быть Доктором-Айболитом… Одним словом я была не согласна с институтом вручившим ему диплом, как не согласна была и с совершенно дикими манерами Тохи, в числе которых была и привычка появляться и исчезать в непредсказуемое для домашних время.
– Антон Арнольдович, спрячься в углу спротив бати, чтоб тебя я не видела, пока ешь! – вместо приветствия, чтобы не слишком улыбаться ему (как дура!), посоветовала я, хоть на самом деле его отчество, конечно, Александрович, а никакой не Арнольдович.
– А мимо тёщиного дома я без шуток не хожу! – согласился Антон Александрович, присел на табуретку и вынул из-за пазухи подобием драгоценного букета свою дежурную колбасу обёрнутую в упаковочный полиэтилен. – Московская! Всем раздавали в отделении по случаю. Взял одну… Это Вам!
– …Он крайне редко дарит цветы. И каждый день – колбасу. Тогда за что же мы его, Танечка, обе так любим?.. – восточные танка вырывались из уст моих крайне редко и всегда исключительно по поводу любимого зятя; впрочем ни Танечка, ни тем более отец уже не обращали на нас с этим Тохой-балбесом никакого внимания – привыкли.
И почему-то с приходом Антохи в голове, в груди и чуть ниже у меня сразу активизировались воспоминания о сегодняшнем сумбурном посещении моего пациента Миши. Этот аномалик не давал мне покоя всё время, пока я полоскала посуду и с неприсущей мне терпимостью дожидалась окончания весёлого хруста и чавканья уже в одиночестве моего зятька. А потом Тоха пошёл в душ.
А я пошла пописять.
Вообще-то, стену “ванная-туалет” в нашей трёхкомнатной “брежневке” мы снесли уже достаточно давно, превратив «санузел раздельный» в хоть сколько-нибудь просторный уголок облагороженного по евростандарту комфорта. И пользовались мы им по системе «полный пофиг», за исключением отца, который соседства в этом интим-салоне не терпел и либо терпеливо дожидался кого-нибудь, либо изгонял нас с Танечкой от ванного зеркала одним коротким, но экспрессивным «Кыш!». И обычно пописать под шум душа за занавеской большой проблемы не составляло, но сегодня…
Сегодня я сидела со спущенными трусами и с чуть не выворачивающейся назад башкой в крайне неудобном и со стороны, вероятно, чрезвычайно живописном положении: сама занавеска была непрозрачной, зато в зеркало позади меня были отлично видны две упругие (или даже поджарые), чуть мохнатые мужские ягодицы, по которым стекала стремительными струями слегка парящая от температуры вода. Я не могла оторвать взгляд от Антохи и лишь беспомощно (совсем уж, как дура) теплела внизу животом. А когда он наклонился за какой-то ботвой, я почувствовала, что у меня стало тесно в пизде между широко раздвинутых ног…
Потом Тоха обернулся, повтыкал немного на мой приоткрытый рот и рассмеялся мне в зеркало, приветливо покачав писюном. Я сказала ему: «Сам дурак!»; и быстро поддёрнув трусы, выскочила от этого маньяка в прихожую.
Опять же о “брежневке”. У всех отдельные комнаты, как у людей, и только через мою все шароёбятся (я подозреваю, что этот неологизм зародился как раз примерно в таких обстоятельствах) друг к другу в гости: отец к внукам – играть с Тохой в шахматы, дети к деду – смотреть телевизор. Я зависаю в углу со своим «бортовым компьютером», как дразнит Тоха моего скромного, но верного целерона, и не вижу их всех в упор, если они мне не нужны. И средства ведь есть на существенные перемены в жилплощади, и вопрос ведь уже пыталась поставить не раз, но почему-то никто не согласен расставаться с этой нашей родной трёхкомнатной распашонкой-трамвайчиком. И соседи как-то свои и район…
Впрочем, проходной в иных случаях можно считать не только мою комнату: балкон находится за пределами Танечки и Тохиной “половины”, на нём я вешаю бельё, пью вечером кофе, а также изредка курю на свежем воздухе. Под вечерний кофе
