…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
с помидорами и малосольными огурцами была просто откровенным восторгом от кулинарии! Я добивала уже это, казалось бы, нехитрое житейское лакомство, когда Саввелич «гарно крякнул», отвёл своего ствола и пустил пролонгированную струю в сторону места моего недавнего возлежания. Мне понравилось это настолько, что я отложила в сторону изысканнейшую алюминиевую вилочку стиля а-ля Совьет Юньон’з Obschepit Классик и наклонилась к Саввеличу между ног. Взяв конец его в рот, я со вкусом вобрала себе на десерт последние капли с ещё пульсировавшего в моих губах члена…
Саввелич ушёл, а мы целовались взасос, как двое свихнувшихся от сублимации влюблённых на парковой лавочке. Через каких-то полчаса этого «орального секса» губы мои по ощущениям напоминали два приличных вареника, а по всему Мишиному лицу можно было обнаружить следы моей стойкой помады.
И прощались мы с ним всё так же неотрывно целуясь: он дул мне «на стояка», а я беспомощно висла у него на шее, задыхаясь в объятиях и подмахивая животом. Он кончил быстро и бурно – по ногам у меня потекло. И предложил отлизать. Но я чувствовала себя на седьмом небе и так. И лишь произнесла: «Милый мой… Мишенька… пиздуй, родной… пока я тут не съела тебя…». «Кто кого!», рассмеялся в ответ и принялся разыскивать носки, сотрясая подопустевшими яйцами воздух под своей задницей. Я накинула срочно халат и отвернулась к окну, чтоб не видеть этих красот…
Когда-то очень давно один человек увлекавшийся, по-видимому, изучением чудесного мира животных не совсем справедливо, на мой скромный взгляд, заметил: все звери выглядят после соития устало и грустными… Звали этого человека Аристотелем, и ему принадлежала одна из моделей строения Вселенной. Мне неизвестно, к сожалению, как выглядел после соития Аристотель, но по моим, может и не столь тщательным наблюдениям, состояние животных после их брачных отношений скорей можно назвать состоянием глубокого удовлетворения с нотками лёгкой эйфории…
Так вот, сама я по дороге домой тем праздничным днём как животное не подпадала ни под какую модель строения вселенной – ни под аристотелевскую, ни под свою собственную. Ни грустной, ни утомлённой я себя не чувствовала совершенно, а состояние глубокого удовлетворения, казалось, лишь начинало зарождаться во мне. Эйфория, правда, была налицо, но опять же не лёгкая, а какая-то воздушно-безумная – меня просто влекло по усеянным флажками и шариками улицам (возможно, именно это чудо-ощущение называется полётом «на крыльях любви»). А на подходах к родному подъезду мне, совсем уже по-человечески нестерпимо (животные не сталкиваются с этой проблемой), хотелось до сведения в животике ссать.
Оставив в покое стремительность наших лифтов, замечу лишь, что вознесённая на третий этаж я чисто автоматически скорректировала действия ключа в замочной скважине и пулей влетела в наш туалет.
Там было хорошо… Мерно струилась вода из рассеивателя душа за занавеской, и звонко журчала бьющая о фаянс моя не сдерживаемая больше струя.
Блаженствуя на унитазе, я поневоле вспомнила свой “эксперимент” двухдневной давности и обернулась к зеркалу, полюбоваться на Тохину задницу. Предмет моей нечаянной страсти как нельзя более кстати находился в той же визуальной позиции, позволявшей наслаждаться его видом в полном инкогнито. Мне лишь показалось, что блестящие мокрые покровы выглядят несколько более смугло (загорел он, что ли, за один день?), когда я услышала над собой вполне привычное «Нинка, кыш!» и чуть не слетела с унитаза: в зеркало из ванны, обернувшись и прикрывая мочалкой достоинство, смотрел на меня вовсе даже не Тоха, а мой отец! Мне стало даже неловко за случившийся со мною переполох – в свои почтенные пятьдесят три я чуть не рванула сквозь двери, натягивая трусы на ходу, как нашкодившая школьница!
– Не-а! – возразила я тем же нахальным тоном, каким лет сорок назад отказывалась от приёма рыбьего жира, поудобней уселась на стульчаке, делая вид, что лишь приступаю к самому для меня интересному, и совсем уже непонятно для чего пошире раздвинула ноги в сжимающих их трусах.
– Ну и дура! – безобидно, как всё те же сорок назад, согласился отец и отвернулся, продолжив намыливание.
Мне вожжа попала под хвост и я принялась играться с нашим чешским унитазом в биде. Сняла трусы, переобулась в батины шлёпанцы, задрала подол и сняла со стойки душевой шланг. Направленные на пизду острые струйки смешно щекотали и приносили привычное ощущение легчайшего купального кайфа.
– Давай, Нин… – батя стоял весь в пене, зажмурив глаза, и водил рукой по стене. – Ну, не балуй…
Я вложила ему в ладонь
