…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
ещё раз в туесок, «Да какое там лыко, Ариш, дура ты, дура дурою! Я надолго теперь наплелась! Вот тебе лишь задача выходит лишь прежняя, паршивка ты этакая. Как выпустила из рук от меня такую пизду, так сама будешь сраку лизать мне опять. Что поделаешь? Залезай…» И барыня, непонятно с чего для Аришки совсем, так раздобрившаяся, завелась на постели своей, высвобождая девке место нагретое в пригласительную…
Уже в осень то дело было. Аришка сама и виновная: не удержала язык за бело зубками. Донесла в жарку ноченьку барыне на себя под веселье-то, про то как играла с Пелашкою в «барыньку».
«Ах ты драна каза!», барыня ей, как отржалось, да отвеселилось ей, «Так ты дура-то неумытая понабарствовалась над девахою почём зря? А сама обещалась, да смыкнулась? Негоже то!» И послала Аришку на деревню итти – вызнавать, на охоту идёт ли кто с мужиков. Побегла Аришка тогда ж, вернулась чуть свет: «Охрим с парей своим Поташком подаются до гусок на промысел…» «С ими вот и подёшь!», барыня ей, «Пусть доставят тебя до лесного мово, а там хай идут себе. А ты к Пелашке пойдёшь в услужение на три дня – вот тебе мой наказ! Ноги мыть, угождать, всяко радовать. Я сама в зиму уж соберусь до Осипки-то в гости, поди, так проведаю, как ты там пробыла. Да просыпала ли Пелашка плетей тебе за твоё у ней недослушание! Подавайсь ужо…» Так и вышло Аришке опять в лес идтить до лесовика.
Ну Охрим-то да Поташок его пари бойкие: к ним прибегла Аришка лишь, да обозвалась с заданием барыни в лес её провести, так обрадовались – мол, чего ж, веселей итти будет, а как же то, проведём, конечное. Да в пути бедну жопу Аришкину всю ошшупали, так дошли что пока обе уж половинки горят будто маковки. Им веселье же озорникам лишь – девку в пунца вгонять. Как лес знали охотники здорово, так под первый уж вечер и добрались, им чего, оно дело привычное. Лишь Аришкины ноги отваливаются, что невмочь.
Первым делом зустрел лесовик мужиков всем почтением – ледяной смоль первача обсудить. Не то и охота не охота же шь. Так пропали, почитай, мужики. Аришка же с Пелашкою к ним не стали привязываться: у Аришки ног нет – до кровати добраться бы и минуя стол, а Пелашка – лесная житель-хозяйка ведь, до вестей лишь через раз добирается. Так забралась к Аришке под бок: «Расскажи как чего!» Вот Аришка-то ей и поведала. Да не как там чего, а что барыня им наудумала. «Буду хлопкой тебе, Пелашенька глупая ты моя! Как помнишь если обещалась в ту ноченьку. Наказала барыня ноги мыть, да лютей угождать всяко разное мне тебе. Да сама ещё сказывалась, что тут о зиму будет с ревизией, когда я ей сама не всё выскажу…» «Ой-ёх! Да как же, Ариш? С меня баринка!», Пелашка напугана, как не ей будто «баринкой» быть, «Чем же я распоряжусь над тобой?» «Чем хотишь…», ей Аришка со вздохом – уж входит в вкус до на завтра игры, «Буду всю из тебя ублажать… Что лишь только удумаешь. Можно, барынька, вот к примеру тебе я скажу мне уж спать – ноги ломит-то! А ты мне что?» «Да спи, конечно! Чё – дура-то?», Пелашка смеяться в глаза. «Что дура, то дура, барынька!», Аришка ей, «Только негоже так. Ты должна говорить: что и спать тебе, Ришка, дура набитая! Лушше пятки чеши! Поняла?» «Ага… вроде как…», Пелашка озадачивается понемногу, «А ты всё же спи пока. Я, Ариш, эту ночь-то подумаю, так назнаю небось, што и как. Да с тебя, девка глупая, один рожон поди толку-то будет сейчас лишь чуть! Когда хари-то нет на тебе, так задремлешь ещё в пятки носом мне, а я ш-щекотки страх как боюс. Спи давай!» «Ох, спасибо же, милостива барынька! Ох, спасибо, Пелашенька!», Аришка тут же и в сон ушла. А Пелашка и впрямь призадумалась – как тут быть. Стоит только начать думать – дело верное. Уж удумала. Как подменили в утру.
Раньше всех подпрыгнула – я теперь! Все же спят ещё, как снурки. «Гоношись, племя босое!», возгласила им наперва для острастки. Мужики заворочались, заворчали в кудрявые бороды. Аришка рядом в продраты глаза глядит. «Сподымайсь охота! Проспишь зарево! Утки все улетят по домам!», всё, Пелашка – чисто скаженная. Осип сел на полу, как лохматый медведь: «Кенингсенский дворцовый переворот! Все при оружии?» «Ась?», ему Охрим головой под бок. «Што за утро тогда, как не толком спать!», на всю избу заревел лесовик, «Ты, Пелашка, што ли сбесилась
