…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
словно внечай… Полеся же славилась всей деревне той редкою скромницей, которая и вовсе не допускала ничто, а тут…
– А что, молодята, сиделки не выспрели ещё вечера напролёт заседать? – протиснулся как-то раз между юности деревенский седой скоморох дядька Звенигород Митрич Захар; да ненароком судьба его занесла прямиком умоститься меж Ладой Белозеровой и Полесей.
Ладе ладно уж – ей дядька Захар доводился крёстным отцом. А Полесе-то ведь всё равно – что ж как не парубок рядом с нею присел, а пожилой от жизни мужик? Она ручке своей не хозяйка и вовсе навроде уж как… скользнула ладошка до дядьки в мотню без излишних препон…
– А какие песни теперь в почёте среди… – дядька Захар на полуслове и обмер: схватила Полеся за мягкое тело, нащупала хуй, потянула за мошонкин мешок…
Песни песнями, потянулся вечер своим чередом, а дядька Захар долго взглядом напротив в стену торчал, да сопел, отряжая за порцией порцию умело выдаиваемую сперму в штаны к себе и в насквозь расскольженный кулачок…
А то и вовсе беда! В вечер тот хлопцы заночевали в лесу, на дровяных заготовках к зиме. Заночевали и заночевали, всё ж дело обычное. На посиделках лишь из дев сарафан. Песни прежние, хоть может и без того огоньку. Жизнь тикёт. А Полеся снова не выдержала. Взяла, да и сунулась непокорной ладошкой своей, посмерклось лишь, к соседке-подружке Лете Звягиной под подол… Лета вначале очень противилась – всё ладошку старалась убрать или, против того, слишком сильно сжимала коленки, не оставляя простор. Но Полеся лаской взяла, и уж тогда… Хоть и полутемно, а приметно ведь – невозможно ведь всё поукрыть. Все девицы оставили веретена, да пялицы, когда Летачка одна из всех и не замечала уж ничегошеньки вкруг: сидела просто, коленки Полесиной ручкой оголены и всё шире дрожат в разны стороны, глаза прикрыты совсем, а из груди то слабый ах вырвется, то почти неслышимый ох… А ручка Полесина всей ладошкой брала за пизду подружку, стискивала, да отпускала нежданно – выходил ярый слышимый хлюп. Постанывала-постанывала Лета-краса, да и разрядилась: задёргалась, заелозила вся по лавочке, да уж очень смачно захлюпала овлаженной промокашкой-пиздой… Верно с месяц потом дразнились всё Хлюпалкой подружки-девушки на неё – больно хороша была Летачка в тот момент, да засела на память всем им…
Поутихло же чуть баловство то у Полеси с особого случая. Как-то шла мимо речки, глядь, а там рыбаки. Посиделок тем вечером не было, а меж рыбаков у костра угляделся ей дядька Звенигород. Вот Полеся и подошла к рыбакам, да и отозвала Захара от костерка внедалёк.
– Дядька Захар! Дай мне потрогать… его… – чуть смущалась, конечно, что надо просить и что рядом невдалеке мужики другие совсем, но всё же решилась Полесюшка.
Дядька Захар без особых тревог повыпростал хуй и вложил его в жарко зажавшую сразу же девичью узкую ручку.
– Глянь, Хитро, чем там Митрич с девахой беседует! – через сколько-то времени поприметил один с тех рыбаков, обратив взгляд на торчащего в десятке шагов дядьку Захара с пожимающей ему задеревеневший хуй Полесею. – Я б ей тоже бы так кой-что разъяснил…
– Чего там? Ох-ты… – обернулся на показ товарища третий рыбак и застыл. – …Дрочит ему! Посмотри! И как крепко-то жмёт… Лебедь, а давай мы иё… раком… или рыбкою промеж себя…
– Чихвостить, чихвостить иё! Ведь же просица!.. – не вынес, вскрикнул Лебедь навслух. – Ебать её в рот!
И тогда уж Полесю поставили так удобно, что всем довелось: Митрич Захар всё также жался в чувствах хуем в ладошку ловкую девушке; Лебедь, сняв сапоги и аккуратно развесив штаны, бережно обучал её «пробовать»: то вставлял глубоко, то высовывал вовсе свой хуй изо рта у Полесюшки; а проходимец Хитро жал и жал своим хуем в пизду, пока не поддалась целомудренка – натянулась усердно на настойчивый хуй, да и лопнула целкою на третьем качке удалом. Забрызганною и замызганною провожал поздно ночью уже дядька Захар Полесю в родительский дом…
С того случая стало немного спокойней житься Полесе. Только лишь Ракита Село сокрушался пред другом Матюхою: «Так уж вышло, Андрюх, не уберёг!..». «Да чего не уберёг-то, Ракит?», смеялся Андрюха Матюк над ним, «Целки, что ли, Полеськиной? Тоже, конечно, беда! Иё ж ебать спокойней теперь! Погнали уж в гости к ней, не то как на Спаса поженимся, так уже не досуг станет может быть…»
Въехамшая по дороге во ржу телега скрипела, колымала и корчилась.
— Езвени тада, Марфа_Матрённа, када мы таки обходительныи! — в такт телеге нёс в мех ноздрей своих дым-пургу возница-ермак в полуталинке и кирзовых омяк-сапогах. — Не признал образованиев таких, вишь ли сталось как!.. А то-п ёп на торгу, средь людей, шоб стыда обралась
