…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
Ласа, шо по ей уж само было, без спору, невидаль… — Это шж мы-то и есть — пусковцы эти сранные!..
— До Грихая_Арефьевича… Сына Ильлии_Талдыка… Я иму теперь станусь племянница!.. — скромница-девушка губки робко поджала свои. — Меня в нарочь родители выставили — лето, говорят, здесь в краях очень тёплое, загорать-провести…
Вот и давал теперь Грихай_Богоугодник, как главница села и наипрямчайший покров-сродственник Ласте-красе, пороху в зад раззатея-каряжичу торчавшему перед ним середь площадь-двора с раззинутым от удивлениев ртом…
— Так ить мы… Так ить я… Йоп таку… Хочь бы бы… — топтались слова в кучерявой бороде у Селены_Хапка, да еле на вытоп шли молвились…
— А и ну же и нах!!! — совершенно махнулось в сердцах деннику той рукой, и Грихай, обернувшись, пошёл сквозным пёхом на дальнюю от этого паахеревшего вправдую чуть мастака-экскремента…
Весна 41-го занималась легко, а отпускать не хотела ни по что. Так и стоялось в краю берёз всё полночное зарево от неба до неба в край. Уж и Троица вышла вся и Купала находил, а деревья всё нежились в слабой зелени, и трава шла в третий укос.
Зайцы по утрам тревожко прошмыгивались по селу, тоже расплодились почище китайцев-та, по меткому выражению Ивана Васильевича Детляра, местного скотовода и антрополога со стажем.
Иван Васильевич жил с семьёй на самом краю села, а траву в этот год не косил ни в один из укосов. По трём опять же причинам. Во-первых, он больше любил созерцать внутренние глубины и недотронут-укос. Во-вторых, в гостях были немцы о тот год, как раз, и село было организованно эвакуировано, ввиду особой стратегической важности. Василич же был оставлен по законам славянского гостеприимства за хозяина для встречи гостей и для связи с назначенным в партизаны лесником Игнатом; за хлопотами и было некогда косить сено-то. «Немцы косют хай!», думал иногда довольно-таки беспардонно Иван Васильевич, «у их техника…». В-третьих же – так он и в прошлый год не косил! А к жене, Марье Гнатьевне, был внимателен: очень всегда любил послушать, что она по поводам этим трём или другим каким говорит…
А Марья Игнатьевна уже говорила красиво, порой с изысками и всегда от души – что позаслушаешься. Иногда же молилась в углу за мужа свово, Ивашку-Иванушку, чтоб господь вразумил, да за подраставшую дочку Оленьку, чтобы ей упаси бы чего.
– Крепко верующая уж ты у меня! – смеялся Василич бывало над ней, как назначенный ещё о ту осень попом Гаврилою в потомственные атеисты. – Смотри в вольнодумство не обратись с устатку-то!..
Но сам именно в такие моменты любил погладить её по шелковисто-упругой пизде: Марья Гнатьевна в минуты моления покорна была и смиренна особо, что Василича всегда одновременно и утешало, и тревожило, и было всей иё нежностью на руку…
Характерами Иван Васильевич с Марьей Игнатьевной за многие совместно нажитые годы были довольно похожи уже. Оба покладистые, с людьми схожие, в меру степенные. Но были и различия, уж каждому, наверное, браку присущие.
Вот Марья Гнатьевна, к примеру, покладиста была в отношении разрешения сложных житейских споров. А Иван Васильевич больше любил покласть на обязательные виды занятий.
Или Марья Гнатьевна со всеми подряд, почитай, людьми общий язык легко найдёт, а Василич боле женский пол предпочитал. Что поделаешь
