…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
побудим кого! – Игнат подмигнул Марье Гнатьевне. – У меня-т чуть поменьше твово, так может вместится…
– Ты с ума…
– А чего теперь девке зазря спать?! Да ладно, шучу, шучу. Пойдём, посмотрим, как там она спит, раз уж без задних ног.
Марья Игнатьевна одеяло на Оленьке задрала и рубашку ночную ей подняла, а Игнат губы в стороны развёл:
– На спор девке войдёт мой хуй! Берусь во сне, что и не почувствует! Ты же знаешь, Марусь, я же бдительный…
– Ну дуй давай, мне уж самой невтерпёж!.. Лишь аккуратнее…
Оленька сладко зевнула ротиком, да в лёгкий вздох и побегла во снах…
– Ивану сюрприз, как проснётся!.. – натягивая штаны, вполголоса говорил Игнат.
Марья Игнатьевна собирала на стол перехватить ему на дорогу. Под Оленькой подсыхала небольшая лужица крови, а она лишь блаженно щурилась во сне от лучей в окно вовсю уже утреннего солнца.
Тут немцы как раз и пришли.
– А что это у вас тут за бардак, – говорят. – Партизанская работа не налажена. Все свалили куда-то. Мы сейчас ещё немного повоюем так и пойдём домой совсем…
– Всем стоять! – это проснулся так Иван Васильевич, будто и не спал никогда в жизни он, а был всегда самый как за честное слово себе часовой.
– Я здесь, – говорит, – самый старший над всем селом и в ответе за межнациональное гостеприимство. Никто отсюда, так я вам скажу, нихуя никуда не выйдет вообще. Пока не отведает пампушек тех самых, что печёт моя дорогая жена, Мария Игнатьевна.
Ну немцы реально выставились: это всё, снова здесь не европа, а какой-то дурдом! А тут ещё Игнат затягивает свой ремень и говорит:
– А партизанская работа у нас налажена, шо с хуя дым! Я как раз вот иду по делам за болото, на котором тропы никто не знает кроме меня, до железной дороги отпускать под откос поезда. А здесь у меня выходной и отгул был, как полагается. Как у людей. Я Марфу ебать приходил.
Немцы – всё, думают, конкретно приехали. Нам примерно так и рассказывали. Вместо культурного обмена одна экстремальная эротика. Оленька между прочим с неприкрытой жопой спит, а ведь война. Марья Игнатьевна тогда уж догадалась прикрыть.
Короче, садятся немцы за стол и просят им налить шнапса, иначе они ни хуя говорить не будут.
– Это при детях-то водку жрать! – спросил, как хозяин, Иван Васильевич вежливо.
– А оно же спит, – говорят немцы.
– Нет, при ребёнке не стоит водку пить, это верно, – авторитетно сказал Игнат и вышел.
Той же летом подался Иван Васильевич до свояка, на село Малый Сад.
Свояк его, Волок-Ласка Андрюха Сергеевич, приходившийся помимо какого-никакого родства ещё и другом сызмальства Ивану Василичу, давно звал уже откузмить красу общую их по школьным годам Наську Насадницу. А тут в само время и случай к тому подоспел: намерилась Марья Игнатьевна рожать месяцев через семь, так и выслала Ваньку свово, бишь Ивана Васильевича, за бельевою мануфактурою на славную ситцами Малосадовскую сельпу.
Долго-короток путь, шёл Иван Васильевич, полем-ветром дышал, не заметил, ка и пришёл.
Сразу сказать – Андрюха Сергеевич был занятой человек, потому как служил председателем в правлении тамошнего их колхоза с названием «Красный Мак».
– Проходи! – он сказал Ивану Василичу, как другу старому вредному, и руку пожал не у себя в сенях, как человек, а посреди кабинета рабочего. – Где же ты пропадал, подкустный волк, когда тут, быть может, события, и друг по классной лавке жениться решил?!
– Да ну! – не сразу поверил Иван Василич проверенному холостяку и женскому прихвостню с малых лет. – До куды ж тебя с радости вскинуло! Ври, да знай меру!
– Ну, а Наську-то хоть поибём?! – Андрюха заулыбался во весь рот, поправляя за хер штаны. – Она тут ходуницей такой ходит, баловна, что мне одному на неё уже недосуг подымается! Я её так и поставил в известие – мол, придёт Ванька, вызнаешь сразу одно между двух, оневестим тебя, как по-прошлому!
– Ну? А она? – Василичу был до глубин знаком терпкий нрав Наськи-козы, которая во вторник никогда определиться не могла – в среду даст или нет?..
– А она, как положено: меня насмех, пизду наутёк… С ней тогда-то сладу не было, а теперь…
Теперь была Наська ихня Насадница второй десяток как замужем за легендой прошлой гражданской ещё несуразицы Проймочкой Сегод Балахваром.
Комполка Сегод Балахвар доводился Андрюхе старшим кузин-брательником, и уже стоял напрочь за Родину, когда они ещё пускали «китов» из своих лишь образовавшихся прыскалок Наське баловнице на голени или в любопытно подставленный кулачок.
И теперь Настасья Димитриевна Проймочка строга была не только женскою, но, вдобавок, и домовитою
