…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
от твоей негасимой любви…
– заворкотал патефон. И схотелось спать. Голова в постромки, обронился о долу взгляд, запрятался яви пронзителен звук… «Толи-толи мою жажду, серый зимний подстрешник – воробушко…», обмолвилась навь, да поплыли пред очами чудесные сны…
И снится Ивану Васильевичу чудное поветрие: Оленька взобралась на вершки, по над притолокой ровно на крыльях висит, да кажет сику свою окрытую мягким пух-редколесьем Знатье Порфирьевне. Смеётся Знатьюшка на неё, да всё смущённо с-под низу целуется…
Знатье Порфирьевне ж видится, что вовсе наоборот – Оленька упряталась за спорами застольно-житейскими к ней под подол и там всё слегка шурудит. Мудр Заветович же обернулся собой бело кроликом, припрыгал к девчонке под корточки, гладит длинн усами Оленьку и смеётся над ей: «Ой, ссыкуха же ты, Олаида Ивановна! Мокра стала вся вдруг с чего?!»…
И у Мудра по иному всё: Оленька што повыманила у деда Мудра на угощение, да попрятала себе в рот, то и не разберёшь… А вот родная жена всем своим благочестием нанизалась к Ивашке на хуй, да навстречь всем на волю расставилась бело коленками с про меж ними пушистой трандой, и беседует непринуждённо о том, что достаточно им, как случившимся за столом мужикам, горячащую воду ту пить. А растёт меж ног у ей ало-маковый прекрасен-цвет, и суёт ей Иван в энтот прям орхидей…
А Оленька спит и видит, как тётушка Знатя присела мягко к ней на лицо и трётся осторожно мехом нежным своим по дрожащим в улыбке губам; как дед Мудр где-то там, непонятно и где, чем-то тычет в поднижние губы, да жутко шшщекотица; а батька, обращён Мудровым кочетом, сует, пластая крылья по воздуху, конхветно-петуховый прибор свой прямо тётеньке Знатье в растянутый от усердна-волнения её рот…
Поочнулись на раз – чинно всё: никаких таких хулиганств про меж себя не допущено!..
Давай тогда по ищо один попробуем, порешили между собой. Мудр с Василичем вынюхали ещё по чуть-чуть, закусили хрумко, да взялся Мудр теперь за патефон. Олюшка только тесней под бочок прижалась до Знатьюшки, уплетая с малиной пирог…
У той войны седое поле, да заснежённое лицо.
Пришёл солдат, сложил с прибором, на покосившеся крыльцо.
Спросил солдат – стречай прасковья героя-мужа своего…
Я биз т..тибя чуть не пропала… иби… ответом ссыпало иво!..
– стало вновь легко на душе, и застелил вежды привольный дым. Оленька спит, и Знатьюшка склонила голову на маковку к ней. Иван Василич сосредоточился в свой стакан, и Мудр Заветович куняет над гранями…
И у Оленьки про между ног вдруг такая настала весна, не в удержь, побежали ручьи! Смотрит Оленька, а как же так? Будто стала истоком она у одной из каких-то там рек… Волга, не Волга… Ока, не Ока… Может сразу Обь?.. Сидит и любуется, как струится из спрятанной в кустках щели озорь-слезистый поток, а тётя Знатья Порфирьевна, и супруг иё Заветович Мудр Лукоил, и батька Детляр, попришли все, стоят и думают купаться уже в новых водах. «Вот только направлю ручей!», потянулась Знатья Порфирьевна ладошкой к прощелку…
А Мудрый Завет жену покормил-напоил, да поодно натягал справно за уши – быть в доме порядку после таких прокормлений на в рот. После чего крепко задумался над судьбой Ваньки-озорника: што ль на новую взять ему задницу, да надрать, как случалось по малому, вместо батог? Да что скажет на то лесная краса Оделия Йянновна, што сидит нынче царь-птицей фениксей у отца про меж ног, да берёт к себе требовательно от него в руку натянутый в струну хуй…
А Иван Васильевич стал было пыхтеть над прогнутою к нему задом Знатьюшкой, да вдруг осознал – не в туда быть должно было вьехать по первопутку к доброй гостеводной хозяюшке!.. Теперь оторачивает мех иё узким душным воротником ему кряжисту палку, задыхается в чувствах своих изловчившийся хуй, да всё норовее проскальзывает. Смех слышен от родной дочери, которая в жопу Знатье глядит, дуя в варежки, да приплясывая среди оснежь-поляны кругом.
Знатья Порфирьевна же и вовсе оскромнилась – увидала себя кобылой лесной. И что вклячилось ей крепко уж жеребцом тем под увлажнённый от пота круп. Потянулась она всем телом, штоб “иго-го” сказать, да простряла в нежных ветвях. Как очнуться, а то не ветви вовсе, а руки милые Оленькины обвивают её за лицо, да поцелуи: «Приходи на себя, тётя Знатьюшка!». В стороны глядь – Мудр блудит под столом…
И всё дело в том, что была ещё третия. А с иё плотно так засиделось, задумалось, что подморгнула им ночь!.. И тогда уж казалось бы всё, дело верное в утро уже, собирай пожитки себе, да пойди проверь дом свой, как он спит без тебя, а вот нет…
Долго
