…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
Было лето и было тепло. Он любил, когда так. Он и зиму любил, и весну вместе с осенью, только летом – удобства особые. Очень многим из тех, кто понравился сразу навдруг, необходимости нет никакой помногу сымать: раз, и видно уже – пред тобой человек, жопа голая…
День обычный. Четверг, а быть может суббота. В этом редко разбираться пытался, а оно ведь и правильно: разве разница есть в какой день тебе чистым ходить? А у него в Чистый День забот полон рот, шутка ли – целый мир облететь! Ерунда дело, собственно: мир не мир, а укромный один уголок, золотая страна, если летом брать, когда в пояс тебе снится жёлтая зрелая рожь… Так собрался и так полетел.
Хорошо… ветер ввольную… Курится над полевым станом дымок: то издали слышно, как варится ароматный украинский борщ в котлах, бульба в чанах кипит, торопясь на встречу-свидание с потакающим ей хруст-огурцом, да вскипает из-под столов горилкою праздничный перца-самогон. Эх, и вдосталь же будет отведано! Ну да того дымка дух ему по боку. Дальше влёт, туда, где парит высокой жестяной трубой колхозная баня на утеху сердцам – женский день до обеда заканчивается…
Затревожился в просторной прихожей солнечной пустотой и на пороге уже раздевальни смекнул – опоздал. О-по-здал… опоздал… опоздал! Слишком долго кушак подпоясывал! Слишком долго брюхо растил на печи! Слишком долго валялся собой, да котейку по ухам почёсывал! А ведь любилось-то как поприжаться меж жарких боков в парной третьим лишним в самый женско-девичий разгар… Ну да зато…
Милая женщина с полной налитой грудью и пахнущими потом полей подмышками стояла одна-одинёшенька, уже раздевшись, у входа в душевое отделение колхозной бани. Не войдя ещё в душевую комнату, она источала напитанный солнцем, животно-лакомый запах трудового пота и свежести. Спору быть не могло: такой раздвинуть при случае объёмные белые ляжки её, да всмотреться в отороченное мягким мехом окно было просто одно удовольствие.
Действовал с напором обычным своим. Поднырнул под живот затомившейся вмиг жаром женщины, да толкнулся под лохматый тёмный лобок. И зазудело чуть внезапно у колхозницы и ударницы социалистического труда между ног. Женщина, так и застыв на пороге, качнула лишь бёдрами и томно потянулась всем своим несказанным телом. Он умом чуть не тронулся, увидев всю её грациозную недоёбанность от кончиков пальцев до ожесточённого меха под мышками заблестевшего капельками росинок пряного пота.
Но для начала приотпустил слегка. Женщина очнулась и даже вздрогнула («Ой!»), сама смутившись своего поведения, хоть вокруг и не было никого, кто бы мог усмотреть случившуюся с ней вольготную поослабленность. Стыдливо прикрыв грудь в охапку руками (невесть и от кого!), она порхнула влёгкую крепким телом своим в душевую, с пылу позабыла и душ тот нововведённый, пронеслась молодкой, да поскорей захлопнула дверь за собой в парилку, приуютившись в углу усыпанной берёзовыми листами с банного дня нижней полочки. Но странно чесалась пизда… Как хозяйка полновластная телу всему: то ноги заставила вытянуть, то потянуться опять, а то глядишь уже – и не сидит она, а лежит на мокрой отполированной попами полке. «Не уснуть бы тут…», женщине вздумалось, ноги коленками в стороны сами и подались. Пробует сжать – нету сил. Чисто сон! «Срамота-то какая!.. Вдруг войти поприспичит кому, а тут нате вам, как бригадирка-ударница развелась-раскорячилась на усладу и славу колхозную!..», будит мысль, морет сон – женщину бедную взял глубинный пот до всеобщего порозовения со стыда.
А как стали у ней от стеснения-невозможности розоветь и ягодицы на заднице, так тогда уже не утерпел. И на мокром горячем полке́ уж сполна взял своё. Не успела барышня на широкой ступенечке литые ноги свои под сомнения мучающие до предела развесть («Нет же, нет никого! И не может быть – все откупались бригадами! На минутку раскинусь себе в удовольствие…»), как он самым невежливым образом влез ей по самые яйца в пизду. Дама будто просохла вмиг среди мокрой парной, а потом взмокла сразу уж струйками, и вовне, и внутри… «Ох-хо-хонюшка!.. Банник приявился!!!», прошепталось, как промурлыкалось ей радостно-жалобно, «Нас..с..с..ладить… Ой-ка, ой!!!».
Более из приличия, чем с желания, да и в радость какую ему, сердцетешителю невидимому, стала отталкивать и не допускать: «Нет же! Нет!». Прёт руками в невидиму грудь, ноги силится силою сжать, да какое уж там! Только крепче и глубже растёт в ней его естество. «Ох!», глянула случаем вниз к себе на дырень – порасправлены в стороны гладкие волоса, да распахнут, как от удивления, ало-розовый рот, «Ой же, нет! Ну, пусти! Ой же! Ой! Н..н..н…». А последнее “нет” и не выговорилось. Да и как его было произнести, когда на радостях вымахал в рост на всю пизду
