…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников.
Авторы: Ir StEll A
тебя, как бригадира нашу, где у нас мёд стоит?
– А вот иди – покажу! – спокойно, с готовностью, будто и век мёд таскает с собой бригадир полевых жниц, ударниц труда.
Манька с глупу три шага аж сделала. Да опомнилась:
– Мать, ты чего? Я про мёд тебя спрашиваю, а ты куда? Что с тобой?
А ещё ведь шагов с десять добрых до ней. Он внимательней стал: девка яра, двадцать лет ходит уж целиком, замуж скоро пойдёт – для чего же без толку пугать!
– Маняшенька, солнце ты моё утро-ясное, а ты с матерью родной как разговариваешь? Что же это такое со мной может быть, если начался только сезон медовой, только вылетела пчела! А тот год ты упомнишь сама – дождь на дождь. Был ли мёд? Был, конечно. Но больше охотников до медку развелось, чем бортов по лесам. Кажн так и норовит, про колхозну упрятку прознать. Оттого тебе и говорю – ты ко мне подойди, а не стой там, как дура в дверях, когда может уже за тобой кто вошёл и стоит ухи свесив. Я на ушко тебе и шепну…
– Чудная ты, право же, матушка, сегодня какая-то… – разобиделась, буркнула Манька, да до матери и подалась.
– Ты сама чудо-чудное… – ловко на свой взгляд парировал. – Всё терплю от тебя второй год. Шла бы замуж уже. Дело доброе: и мне – лишний зять, и тебе – негде взять! Мёд в пристанке стоит, у Кузьмы. Да погодь!
Ухватила за пястьюшко дочь.
– Я ж подарок тебе отхватила в районе! Хотела до вечера, да случай мерять как раз! Задирай свой подол, да скидай шаровары свои трижды ношенные!
– Мамка, ты что! – покраснела, как мак, и совсем уже руку отдёрнула, как не от матери вовсе.
На что Глафира Петровна приподнялась с лавочки голым телом, потянулась к клеёнчатой сумочке и извлекла из кошёлки своей белоснежные трусики в крапинку летних цветов. У Манятки и голос пропал: весь колхоз от такой красоты бы с ума сошёл! Лишь стояла и пялилась на разворачиваемое перед ней волшебство.
– Мама… мне?… – поочнулась, обмолвилась через высох язык.
– А кому? – уже юбку ей поддевал, любуяся на обнажаемую девичью стать, да водя руками по талии в поисках резинки поистёршихся панталон. – Будет уж по за мамкой носить, а то как жениху мы представимся?
Великий простор поушитых и позалатаных репетуз вниз скатился, потешил его: они тоже на девке налитой смотрелись лихвой! Ну да уж время было любоваться не тем, что на ней, а тем, что у ней.
– Одевайся сама! Что как маленькая! – бросил юбки подол, стал готов наслаждаться видением.
– Ма… спасибо… – как вмиг завертелося в попе юлой.
Пятки босые вмельк, вверх подол подала, побежали трусы по стройным у девки ногам. Пух лебяжий мелькнул между ног тёмнокрылием, да укрылся под белую ткань. Перед зеркалом Манька стоит, крутит задницей, на обхвативший мягко подарок любуется. И ему хорошо: видно пятки смуглые пыльные, крошки-ямочки у колен, жопа стянутая, да Манькины как волоса из трусов выбиваются в две стороны по бокам от резинок прижавшихся.
– Раздевайся, Манятка, совсем! Я тебе и на сиськи взяла что носить! – из той сумочки же лифчик-невидаль мать извлекла. – Чистый ситц, посмотри!
– Ма!.. – с ходу охнула и целоваться полезла Манятка.
Ему красота – подставляет свои разрумянившиеся на полке́ щёки пухлые. Манька платье подолом на голову и ловко крутнулась из него – сиськи весело лишь запрыгали. Знатна Манька доярка уже – сиськи стойкие. Хорош тугой девкин сосок – видно сразу, налит, да нетерпеливо востёр. Помалиновей, чем у матушки… А у скромного ямкой пупка чудо-родинка малая светит точечкой. Волоса из-под мых кучерявые вьются так, что не скрыть даже локти сжав. Дочка-лакомка! А Манятка во всю свою стать перед зеркалом прогибается, лишь прижала бел-лиф до сосков, не успевши надеть, а налюбоваться не может уже… Стыд пробрал от красы от такой его. Он признаться решил. Свесила голову Глафира Петровна и молвит:
– Доченька… Сознаюсь…
– Что, ма? – почти никакого внимания нельзя оторвать уж от зеркала…
– Я не я… Мамка спит мирно, лишь проснётся, тогда будет мамкою… А я банник – простой куролес…
И глаза на дочь подняла. Та несколько долгих мгновений отводила взгляд от приворожившего зеркала, да несколько долгих мгновений смотрела перед собой в лицо матери, соображая лишь чуть… Да бел-лиф скользнул вниз навдруг выроненный, да наполнились криком глаза, да скорее ладоши на груди обе ложить и на трусы, будто можно в две какие руки всю такую красу поупрятать… Ему только утеха!
– Чего? Не боись! Манька! Манечка! Манятка, я тебя вот такою вот знал! Ты куда всё в ладохи попрятала? – самым ласковым матушкиным голосом увещевать дуру-девку, отваживать крих, да сполох её. – Покажись…
– Как же так… – поостылось Манятке от голоса от родного и тёплого до полной растерянности. – Не мамка ты?
– Мамка-мамка! – весельем
