Итальянец

девушка, взглянув с отчаянием на все еще далекие хижины, замедлила шаги. Вскоре монах обогнал ее, а Спалатро опять куда-то исчез.
Когда монах поравнялся с Элленой, он посмотрел на нее так, что она вся сжалась от страха и даже отшатнулась от него, хотя никаких оснований считать его своим недругом у нее не было. Бедняжка никогда прежде не знала Скедони. Сам монах тоже пришел в сильное волнение, и лицо его потемнело.
— Куда вы идете? — вдруг спросил он сдавленным голосом.
— Кто вы, святой отец, чтобы задавать мне такие вопросы? — в свою очередь спросила его Эллена, стараясь казаться спокойной.
— Кто вы и куда идете? — строго повторил монах.
— Я бедная сирота, — пролепетала Эллена, уже не в силах скрыть свою тревогу. — Если вы тот, кем мне позволяет называть вас ваше платье, друг обездоленных и обиженных, то вы проявите ко мне сострадание.
Скедони ответил не сразу.
— Кого и чего вы боитесь? — наконец спросил он.
— Я опасаюсь за свою жизнь, — нерешительно ответила девушка. Она заметила, как словно тень прошла по лицу монаха.
— Опасаетесь за свою жизнь? — воскликнул он с удивлением. — Кто может покушаться на нее?
Эллену поразило, как он произнес эти слова.
— На жизнь бедной букашки, — вдруг добавил он. — Так кто же пытается раздавить ее?
Изумленная и испуганная его поведением и расспросами, Эллена не смогла вымолвить и слова. Ее поразили не только странные слова монаха, но и тон, каким они были сказаны. Опасаясь надвигающейся грозы и неожиданного попутчика, она поспешила в сторону деревушки.
Монах не отставал и наконец грубо схватил ее за руку.
— Кого вы боитесь? — снова грозно спросил он. — Говорите, кого?
— Я не могу вам этого сказать! — в отчаянии воскликнула девушка, еле удержавшаяся на ногах от его грубого рывка за руку.
— Ах, вот как! — вдруг вскричал он, приходя в еще большее волнение.
В эту минуту лицо его показалось Эллене страшным. Она безуспешно пыталась вырвать из его тисков свою руку, а он молча с угрозой наблюдал за ее тщетными усилиями. Наконец устав, девушка затихла. Глаза монаха, устремленные на нее, приобрели странное застывшее выражение, словно он забыл о ней и был полностью погружен в себя.
— Умоляю вас, отпустите мою руку, — взмолилась Эллена. — Уже поздно, я слишком далеко забрела от дома.
— Это верно сказано, — рассеянно пробормотал монах, не отпуская ее руку. — Очень верно.
— Смотрите, как быстро темнеет, — продолжала уговаривать его девушка. — Меня застигнет буря.
Скедони словно не слышал ее.
— Буря? — рассеянно произнес он. — О, пусть грянет буря! — вдруг воскликнул он, приходя в себя.
Он наконец позволил ей опустить вниз затекшую руку, однако продолжал крепко сжимать ее ладонью. Вдруг он повернулся и пошел в сторону проклятого дома, увлекая ее за собой.
В полном отчаянии Эллена принялась умолять его отпустить ее.
— Прошу вас, отпустите меня. Я так далеко ушла от дома. Близится ночь, меня ждут, и, если я не вернусь, меня будут искать.
— Все это ложь, — внезапно воскликнул монах. — И вы это прекрасно знаете.
— Да, вы правы, — покорно ответила девушка. — У меня нет никого, кто бы мог защитить меня.
— Чего заслуживают те, кто прибегает ко лжи? — грозно продолжал монах. — Или тот, кто завлекает в свои сети нерадивых юнцов?
— Святой отец! — в ужасе воскликнула Эллена.
— Нарушает покой дома, обольщает наследников богатых и знатных семей… Я спрашиваю вас, чего они заслуживают?
Охваченная ужасом, Эллена молчала. Теперь она поняла, кто перед ней, кого она так неразумно готова была счесть своим возможным защитником. Он был орудием мести ее злейшего врага, маркизы. У бедняжки потемнело в глазах, ноги ее подкосились, и она упала без чувств.
Скедони в растерянности смотрел на лежащую у его ног девушку. Такого он не ожидал, и это привело его в полное смятение. От волнения он заметался по берегу, даже бросился к воде, чтобы зачерпнуть ее и плеснуть в лицо бездыханной девушке. В душе его боролись странные чувства, о которых он доселе и не мог подозревать. Вместо жажды отмщения вдруг возникло странное чувство человеческого сострадания к этому юному и беспомощному существу. Чуждый милосердия, руководимый тщеславием и гордыней, Скедони, сам внушивший маркизе ди Вивальди жестокий план мести, вдруг оказался раздираем самыми противоречивыми чувствами, в плену собственной растерянности и слабости. Это было столь неожиданно и незнакомо, что привело его в отчаяние.
«Неужели эта хрупкая девушка способна поколебать решимость зрелого мужа? — твердил он себе. — Неужели ее страдания тронут мое сердце и заставят меня