Итальянец

роде. Однако современному автору не дано права воспользоваться таким путем отступления. Нам рассказывали о старом педантичном судье, которому в качестве свидетельских показаний преподнесли слова, услышанные от призрака убитого, — тот объявлял подсудимого виновным. Судья, не отрицая убедительности показаний, не согласился выслушивать их от посредника и отдал распоряжение, чтобы призрака вызвали в суд. Точно так же недостает гибкости и современной читающей публике, которая, вопрошая «quo warranto»,

вынуждает рассказчика дать объяснения; автор стоит перед выбором: либо признать, что сплетенный узел без помощи потусторонних сил не разрубить, и вывести на сцену привидение или самого дьявола, либо, по примеру миссис Радклиф, объяснить все свои чудеса естественными причинами.
Ранее, в кратких заметках о «Замке Отранто», мы уже указывали, что склоняемся к более простому пути — смелому признанию в том, что обратились к механизмам сверхъестественного. В прежние времена повсеместно верили в призраков и ведьм; была широко распространена и поддерживалась властями целая система суеверий. Поэтому от публики не потребуется слишком много наивности, чтобы, читая о судьбе своих предков, на время разделить их пламенную веру в чудеса. И все же, невзирая на успех Уолпола и Метьюрина (добавим к ним еще и автора «Формана»), надобно признать, что такого рода механизмы требуют от писателя особой тонкости обращения. «От великого до смешного один шаг», — говорил Бонапарт, и в наши дни, в век всеобщего скептицизма, трудно без поддержки высших сил описать сверхъестественное так, чтобы не скатиться до нелепостей. Incredulus odi

— возражение более чем существенное.
Есть среди современных авторов такие, которые пытались — и не без остроумия — сочетать старинную веру и современный скептицизм. В их книгах появляются призраки и звучат прорицания, которые загадочным образом сбываются, но не указано определенно, идет ли речь о сверхъестественном вмешательстве — или призрак, как это нередко бывает, является плодом разгоряченного воображения, а пророчества сбываются, по всей видимости, случайно, благодаря странному стечению обстоятельств. Однако это способ уклониться от трудностей, а не разрешить их; кроме того, боязнь уйти чересчур далеко в сторону от темы настоящих заметок не позволяет нам пуститься в рассуждения о том, в какой мере сочинителю романа вменяется в обязанность удовлетворять любопытство читателей и не имеет ли он права, будучи живописателем действительности, оставлять кое-что в тени — ведь и реальная жизнь не дает ответа на многие загадки. Не исключаю, что из всех возможных концовок историй о чудесах наиболее удачны именно такие, ибо они примиряют вкусы двух разных категорий читателей: тех, кто, как дети, требуют, чтобы каждому обстоятельству, каждому эпизоду было дано объяснение, и людей с более развитой фантазией — они напоминают созерцателя, который, любуясь на прогулке лунным пейзажем, чувствует раздражение, а не благодарность, если добронамеренный, но назойливо-педантичный спутник, разрушая его мечты, совлекает с окружающих предметов покровы, которыми их окутало воображение, и настойчиво восстанавливает их истинный, обыденный и убогий, облик.
Можно отметить как заслугу миссис Радклиф, что ее объяснения тайн вполне правдоподобны. Случалось немало окрашенных романтикой загадочных происшествий, которые, как обнаруживалось впоследствии, были плодом обмана или заговора. Таковы были обманы суеверия во все века, таковыми не гнушались в Средневековье члены Тайного трибунала, а позднее — розенкрейцеры и иллюминаты (на их хитростях основан сюжет замечательного романа Шиллера «Духовидец»). Однако миссис Радклиф к подобным искусственным приемам не прибегала. Нередко она заставляла героиню умирать от ужаса, а читателя — от любопытства из-за происшествий, как потом оказывалось, вполне обыденных и пустячных; и тут мы не склонны восхищаться ее искусством. Чуть слышные шаги за шпалерой способны, разумеется, в некоторых случаях и при определенном нервном напряжении немало повлиять на фантазию, но если затем обнаруживается, что это всего лишь пробежала кошка, то наступает разочарование и жертва его злится на свои органы чувств за обман и на разум за податливость.

Мы опасаемся, что то же ощущение обманутых надежд и досады испытывает большинство читателей, когда впервые узнает, что тайна черного покрывала и восковой фигуры — тайна, разгадки которой они на протяжении многих глав ждали, но не получали, поскольку она якобы чересчур