Избавление

пальцы, на одном из которых внезапно потускнело алмазное колечко, и неслышно, горько заплакала. Кер на ее шее жалобно заскулил, остро жалея, что не может помочь, соскользнул вниз, юркнул к груди, с дрожью прижался и так замер, осторожно поглаживая лапками ее руки и ласково касаясь черным носом мокрого от слез лица.
Она долго сидела так, несчастная и потерянная. То и дело вздрагивала от беззвучного плача. Бессмысленно царапала пальцами деревянное дно и зеленый мох, не в силах выкрикнуть то, что кипело в душе, но и сдерживать это уже была не в силах: слишком больно. Слишком трудно и горько терять настоящих друзей. Но еще тяжелее узнавать, что они на самом деле вовсе не были такими, какими ты всегда их считал. Не такие бескорыстные, не такие возвышенные, не такие циничные и проницательные, а еще — не такие решительные, когда дело касается ужасающе трудного выбора. Кто знает, чего стоило Марсо это решение? Кто слышал его стой или горестный крик, когда приходилось выбирать между жизнью и смертью, между Зандом и Альварисом? Между собой и Викраном? Инициацией и всем остальным миром?
Стоило ли это решение его боли?
Стоило ли оно ее слез?
Стоило ли горечи, сомнений, мучений и отчаяния?
Стоило ли вообще того, чтобы за него предавали?
Айра не знача ответа. Она знала только то, что ей больно думать о Марсо, как о предателе. И то, что он никогда бы не поступил так, если бы не боялся за нее больше, чем за себя самого.
Она снова всхлипнула, зажмурившись чуть ли не до боли и намертво сжав кулаки. Что это? Почему так вышло? Надо ли тогда было бояться этой проклятой Инициации ТАК сильно? Стоило ли бороться, если выхода все равно нет? Если ее все равно нужно было кому-то проводить? Если другой вариант, что ей обещали, сулил быструю смерть безумцу, что решился бы на это? Может, тогда и сбегать из Академии не стоило? Или наоборот — надо было, но так, чтобы никто и никогда ее не нашел? Ведь тогда смерть была бы всего одна — ее собственная. А Марсо бы не пострадал и не мучился в сомнениях, мечась между страхом и долгом, горем и ужасом, между словом и делом, жизнью и смертью? Может, действительно, не стоило?
Ничего этого не стоило делать?!
Бели выхода не было, если все предопределено, если кому-то из них троих все равно было суждено погибнуть…
Она содрогнулась в последний раз и странно затихла, опустошенная и совершенно измученная. Замерла, медленно отдышалась, отерла мокрое лицо. А потом медленно подняла взгляд, оставшись один на один с человеком, к которому теперь не знала, как относиться. Когда-то она рискнула ему поверить. Когда-то она его ненавидела и страшилась встретить его взгляд. Потом простила. И даже пожалела. Но тогда все было просто и понятно: враг, спутник, учитель, друг. А теперь?
Теперь она впервые не знала, как быть.
Викран дер Соллен не мешал, давая ей время выплакаться и терпеливо дожидаясь, пока на него соизволят взглянуть. Хотя бы на секунду, мельком, мимолетно — большего он не просил. Но ради этого взгляда сейчас сидел на холодной земле и привычно молчал.
Айра тоже молчала — долго и тяжело. Смотрела вроде бы мимо, в никуда, из-под намеренно опущенных ресниц. Отчаянно желая не видеть, но вместе с тем. смотрела так. что у него даже под прикрытыми веками начинали беспокойно дергаться глазные яблоки, бледнели щеки, сжимались губы, мертвело лицо и прерывалось дыхание.
И так длилось долго. Очень долго. В оглушительной тишине. Посреди опустевшей поляны. Рядом с разверзшейся глубокой воронкой, постепенно зарастающей свежей травой. Они сидели друг напротив друга и упорно молчали, не зная, как жить и дышать с такой новой правдой. Не зная, как смотреть друг другу в глаза. Как говорить. Как что-то объяснять или напротив, не объяснять вообще, потому что внутри стало так плохо, что не хотелось уже ничего, а на сердце непроходящей горечью легла холодная могильная плита растущего отчуждения.
Но вот неожиданно что-то изменилось в ней. Что-то высушило ее слезы, выпрямило спину, вернуло слабый блеск вновь загоревшимся глазам и заставило тихонько вздохнуть. Следом по Перводереву пробежала легкая дрожь. Туман в осиротевшем дупле на какой-то миг сгустился, стал плотнее и заметно насыщеннее, будто к чему-то готовился. Но потом вдруг медленно потянулся наружу, к лежащему без движения мальчику, за которого так просил безвозвратно ушедший дух. Он мягко обволок детские руки, бережно погладил тонкие пальчики, нежно коснулся бархатистых щечек, на которые больше никогда не вернется румянец, а затем подхватил и легко приподнял, одновременно втягиваясь внутрь и окутывая ребенка, словно гусеницу -кокон. Какое-то время его тело еще просматривалось сквозь причудливое переплетение лиловых нитей,