Избавление

а ударить Айру, как положено, получается все хуже.
Он вдруг осознал, что стал намеренно придерживать руку, смягчать удары, медлить с решающим броском. Что инстинктивно начал беречь ученицу, стараясь не поранить лишний раз. А потом заметил, что в те моменты, когда это все-таки не у давалось сделать в груди что-то неприятно сжималось и начинало недобро ныть. А еще он так же неожиданно осознал, что не хочет продолжать обучение. Что даже занятия с Кером стали для него утомительными и беспокойными. Он все время искал подвох в умных глазах зверя, но так и не смог увидеть, к собственному стыду, что тот никогда, ни одного дня не был один, потому что Айра тоже не оставила его без помощи.
И это было нелегко.
Все последние дни боевой маг не находил себе места. По непонятной причине он вдруг снова начал видеть сны о прошлом. Правда, смутные, размытые, неизменно забывающиеся к утру, но оттого не менее тяжелые и откровенно выматывающие. Он устал от постоянного ощущения давления в груди, от поселившейся там боли — довольно слабой, но упорной, никогда не прекращающейся и смутно напоминающей о том прошлом, которое ему старательно помогли забыть. Извелся от того, что внутри грызет ощущение совершаемой непоправимой ошибки. От сомнений, размышлений и колебаний. Устал каждый день встречать перед собой неподвижный, отрешенный взгляд измученной нагрузками ученицы, для которой каждое занятие становилось настоящей пыткой. Думать о том, что это по его вине ей так трудно. И еще больше устал видеть ее пристальный взгляд в своих снах — обвиняющий, обрекающий и почти мертвый.
Он с тяжелым сердцем начинал первую для нее трансгрессию. Упорно твердил про себя, что это важно и нужно. Что без этого ее дар снова станет нестабильным, а она, если учитель проявит малодушие и ненужную слабость, вскоре может погибнуть. По его вине. Из-за его колебаний. Только из-за него. И примириться с этой мыслью оказалось неожиданно тяжело: он не хотел, чтобы она умирала. Уже тогда страшился потерять. И уже тогда понимал, что не вынесет видения ее бездыханного тела, разорванного взбунтовавшимися силами стихий.
Настойчиво уговаривая самого себя, он с огромным усилием все-таки сумел отстраниться от стремительно нарастающей пустоты в груди и, наконец, выдавил три промятых слова, активирующих трансформацию. А потом несколько мину т пытался справиться с невесть откуда взявшимся страхом и отчаянным нежеланием продолжать.
Он облегченно вздохнул, когда все закончилось благополучно. Почти с радостью встретил ее неминуемый бросок уже в новом теле. Заметно расслабился, когда этот удар все-таки прошел мимо, а потом неприятно удивился, поняв, что волчица больше не желает мириться со своим положением.
Он слишком поздно осознал, что она не пытается взять верх, как это происходило бы в стае виаров. Поздно сообразил, что она — не настоящий виар и уже поэтому до последнего мига осознает, что делает. Не поверил своим глазам, когда стало ясно, что Айра полностью сохранила разум при переходе и больше не старается его победить. Нет. Она пыталась его убить. Разорвать. Уничтожить. И была в своем желании настолько тверда, что даже заставила его воспользоваться Призрачной Сетью…
Он неохотно выпустил на свободу это калечащее заклятие. В самый последний миг, когда стало ясно, что она не остановится. Выпустил, совершив очередную сделку со взвывшей от стыда совестью, но именно благодаря этому одержал в тот день самую тяжелую свою победу. И получил самое страшное, как выяснилось позже, поражение.
Но лишь в тот момент, когда она задыхалась от ненависти, прижатая к полу Сетью… когда ее клыки на жалкую секунду опоздали сомкнуться на его горле, а чутких ноздрей перевертыша коснулся запах ее крови… человеческой крови, слегка приправленной ароматом взбешенного, позабывшего таиться метаморфа… только тогда Викран дер Соллен внезапно замер и с громко колотящимся сердцем понял, что откуда-то знает этот смутно знакомый запах. Что когда-то давно уже слышал его. Чувствовал. Обонял. Точно так же приходил в ужас, холодел от какой-то страшной мысли и… боялся. Страшно чего-то боялся. Вот только теперь уже не помнил, чего именно.
Это было как дурной сон, невесть откуда накатившее наваждение. Как едва уловимый намек на прошлое, о котором его надолго заставили забыть. Словно сквозь толщу воды, в памяти вдруг проступило размытое, бледное и заплаканное лицо. А на нем глаза — странные, пронзительные, неповторимые голубые глаза.
Точно такие же, как у лежащей перед ним израненной волчицы.
Он помнил, как лихорадочно срывал с нее наложенные путы. Помнил, как в страшном подозрении слушал свое зашедшееся в безумном крике сердце. Ее неровное дыхание.