Избавление

руками убивал ее. Снова. Отчаянно сопротивляясь, бессильно крича от невозможности что-либо изменить, мечась внутри предавшего его тела, для которого, как оказалось, не было ничего святого, но все-таки убивал. Медленно. Неумолимо. Верно.
И Эиталле не замедлилось с наказанием.
Для него оно стало хуже, чем смерть. Тяжелее, чем прожитые без НЕЕ годы. Мучительнее пытки. Острее любой боли. И страшнее любого другого возмездия. Эиталле сжигало его изнутри. Высушивало душy. Ослепляло глаза, чтобы они не видели того, что творят его руки. Выламывало пальцы, вырывало ногти, медленно сдирало кожу, посмевшую прикоснуться к НЕЙ. Оно жестоко пронзало его сердце, заставляя его исходить кровавыми слезами. Отрезало от него по крохотному кусочку. Каждый миг. Каждое мгновение. Даже тогда, когда все закончилось, и Айра со вздохом прижалась к предавшему ее мерзавцу.
Он мог только беззвучно выть, подбирая ее рассыпавшиеся по траве волосы. Молча кричать, следя за тем, как ненавистные руки аккуратно возвращают все, как было. Тяжело дышать, буравя бешеным взглядом маячившего неподалеку Марсо, и мечтать о том времени, когда тело снова станет послушным. Чтобы встать, смять в кулаке его драгоценное кольцо и сполна насладиться выражением страха на его прозрачном лице. Который не шел ни в какое сравнение с тем, что довелось сейчас пережить измученно привалившемуся к дереву Охранителю.
А потом Эиталле вернулось, и даже месть потеряла свое значение.
Он не знал, как дожил до утра — убитый и опустошенный. Не помнил, как дотянул до долгожданного рассвета. Не слышал, как запели в листве невидимые птицы, как застрекотали кузнечики, как зашелестели от легкого ветерка лиловые кроны… он умер этой ночью. Он предал свою Эиталле, а затем уничтожил и себя самого. Выгорел до основания и рассыпался, словно пустая, почерневшая от яростного пламени, давно потухшая головешка.
Но даже это не помогло избавиться от накатившего безумия. И не умалило ни на каплю ту боль, что принесла ему проклятая Инициация.
Все остальное время он ждал только смерти. Благословенной, необходимой, как воздух. Он молился о ней, когда встретил поутру недоумевающий взгляд своей Эиталле. Молился всю дорогу, когда Айра волокла его к Перводереву. Молился, когда узнал в пришедшем маге бывшего учителя, и страстно надеялся, что сгорит в Огне его мощного заклятия. Он ждал броска от неожиданно взявшихся на поляне нике. От Кера, от обернувшихся и потерявших человеческий разум магов. Ждал ее от Марсо, когда тот обрел, наконец, свою силу. Ждал от Альвариса, потому, что его последнее заклятие было действительно могучим. Ждал от разгневанных небес, когда учитель осыпался на землю яркими искрами. И от Всевышнего, который просто не мог допустить, чтобы под его благосклонным взглядом жило столь мерзкое, отвратительное и никчемное создание.
Он ждал своей смерти даже сейчас.
Стоя на коленях перед преданной им любовью. Ощущая на себе ее пристальный взгляд. Чувствуя последние удары истерзанного сердца и молясь про себя о том, чтобы эта смерть была достаточно мучительной и страшной. Чтобы оскорбленное Эиталле могло хоть немного утешиться. И чтобы оно, наконец, почувствовало себя отмщенным.
Викран дер Соллен тихо вздохнул, заметив беспокойное шевеление лиан Перводерева, больше похожих на ожившие копья, и покорно подставил для удара беззащитное горло. У него ведь тоже было право на одну — единственную просьбу. А просил он сейчас беззвучно лишь об одном:
— Убей…
И это было лучшее, на что он еще мог надеяться.

Бывший Охранитель наивно думал, что уже готов ко всему. Он не удивился, когда принявшее его просьбу Дерево медленно протянуло вперед зеленые ветви. Спокойно проследил за тем, как они обвивают его руки. Послушно поднялся, ощутив заметный толчок в спину. Ведомый чужой волей, безропотно вошел в заполненное туманом дупло и так же послушно опустился на колени, позволив опутать себя прочными зелеными лианами с ног до головы.
Он с тоской покосился в сторону, где в небольшой выемке краснел какой-то бесформенный комочек. С трудом приметил слабое движение, а потом с внезапной горечью узнал сердце… живое человеческое сердце, когда-то вынутое из детской груди и заботливо сохраненное. Да. Это было именно оно. ЕЕ сердце, некогда пронзенное чужой стрелой. Оно не погибло, не засохло, не умерло. Оно все эти годы хранилось здесь — в тишине, покое и под надежной охраной. Обычное человеческое сердце, вместо которого у Айры теперь было новое, сильное, совсем чужое… настоящее Сердце этого мира, сумевшее каким-то чудом заменить собой прежнее и невероятным