Избавление

риска смела касаться проклятого игольника, перед кем охотно расшаркивался в любезностях остроухий совратитель, кого несказанно обожал листовик и яростно защищал дикий метаморф… Айра знала: Викран дер Соллен должен был ненавидеть ее так сильно, что ее собственные чувства выглядели на этом фоне чем-то мелким и незначительным. Он должен был проклинать ее и пытаться убить. Должен был пылать жаждой мести и неукротимой яростью. Он ДОЛЖЕН был ненавидеть. ДОЛЖЕН желать смерти Иголочке и ее хозяйке. Просто должен.
Однако он не позволил себе ни мига, ни краткого мгновения, чтобы показать, что это действительно так.
Вместо этого Викран дер Соллен сделал ее сильнее. Он взялся за обучение, хотя оно должно было причинять ему много беспокойства. Он значительно урезал собственный отдых, которого и так было не слишком много. Против обыкновения, он уделял ей время каждый вечер, хотя тому же Бриеру доставалось гораздо меньше внимания. Он день за днем менял ее тело, делая его сильным, гибким, подвижным, способным на полноценную трансформацию. Он не позволил себе радостного удовлетворения при виде увечий ученицы. Не доставил себе злого торжества рядом с ее искалеченным телом. Да, он был жесток и холоден. Да, обучал ее слишком быстро. Да, он провел трансформацию так скоро, что даже Марсо пришел в настоящий ужас…
Но он дал ей возможность избежать позора.
Он заранее предупредил об Инициации.
Он намеренно дал ей время подготовиться и был готов к тому, что в последний момент Леграну все же удастся убедить упрямую ученицу принять его деликатные ухаживания. Он даже интенсивность тренировок сократил, чтобы она смогла прийти в себя. Позволил синякам и ссадинам сойти и бесследно раствориться в небытие. Когда-то Айра с ненавистью думала, что это — ради себя и того, чтобы не прикасаться в самый ответственный момент к ее изуродованному телу… но потом поняла: нет. Это тоже — ради нее. И ради того, чтобы Легран, если вдруг одержит верх, никогда в жизни не понял, что его просто искусно использовали.
Викран дер Соллен всегда знал, что делает. С самого первого дня. Он совершенно четко представлял себе, чего именно хочет добиться, и стремился к своей цели так, как иные стремятся к собственной смерти — страстно, неистово, с замершим на губах молчаливым криком: ну, что же ты?! Давай, ненавидь! Откажись! Прочь отсюда! Беги! Только не заставляй меня это делать!..
Не его вина, что Айра отыскала совсем иной выход. Не его вина, что она совсем иначе расценила его поступки. Не его вина, что он не сумел убедить ее в необходимости потребовать другого учителя. И не его заслуга в том, что она все-таки сумела его понять и услышать.
Ее побег в буквальном смысле спас ему жизнь. Вернее, этот побег спас жизни им обоим. Он избавил их от мучительной необходимости быть вместе и воистину стал тем единственным выходом, которым сохранил им рассудки.
И именно сейчас, сидя на мягкой траве и бездумно глядя на текущую воду, Айра вдруг поймала себя на мысли, что… больше не испытывает к своему учителю прежней ненависти. Что недавняя ярость, словно растворившись во внезапно обретенном понимании, постепенно истаяла, как туманная дымка. Некогда бушевавший внутри ураган чувств притих. Безумное желание убить его незаметно угасло, а вместо неистовой злобы пришла какая-то тоскливая жалость. Хотя, конечно, даже жалость не была способна избавить ее ни от обиды, ни от ощущения совершенного предательства.
Ведь если бы он только сказал… если бы хоть раз объяснил… хоть на один день отступился от вечной холодности и позволил себе быть откровенным… она бы приняла эту правду. Согласилась, что зря тратит его время и напрасно мучает его своим присутствием. Она бы все поняла. Решилась бы уйти к другому наставнику, оставив учителя наедине с его болью. И, быть может, тогда даже Инициация не стала бы для нее такой страшной и мучительной. Вернее, скорее всего, Айра о ней не узнала бы до самого последнего мига. А когда узнала, то была бы в столь приподнятом настроении, так очарована близостью лера Леграна, так затуманена его обаянием и коварной саранеллой, что, вероятнее всего, просто не смогла бы ему отказать. И вряд ли потом жалела об этом так сильно, что рискнула совершить дерзкий, на грани безумия побег.
Но даже если бы и пришла наутро горечь обмана, если бы появилось запоздалое чувство стыда, то лер Альварис не отказал бы юной второкурснице в одной маленькой просьбе и позволил ей забыть эту трудную ночь. Так же, как он позволил это сделать тем пятерым ученикам, которые все-таки попали на свой первый в жизни Бал.
Теперь же она терялась в сомнениях и догадках. Теперь ее раздирали противоречивые чувства. Она раз за разом вспоминала прожитые дни и пыталась