Избавление

что ученик прекратил сложное упражнение. — Перетянул? Гибкости не хватает?
— Не хватает, — согласился Вэйр, мысленно отметив, что старый вояка был единственным, кто обращался к ученикам без этого надоедливого и приторно вежливого «лер».
— Ничего, не бойся — к концу года сможешь сложиться пополам и даже не пикнешь. Правда, придется потерпеть, но ты же не девчонка. Справишься как-нибудь.
— Да я не боюсь, — вздохнул юноша. — И боль меня не пугает. Плохо другое, лер: очень жаль, но я, кажется, испортил новую рубаху.
Преподаватель удивленно приподнял брови, а потом заметил неладное и быстро провел рукой по спине ученика, после чего поднес ладонь к глазам и сильно нахмурился: она была совершенно красной. И вовсе не от того, что кто-то капнул туда алой краской.
— Снимай рубаху! Живо! — вдруг сухо велел лер Дербер, и Вэйр неохотно подчинился. — Повернись!
Он так же послушно повернулся спиной и недовольно засопел, когда учитель поперхнулся и ошарашенно воззрился на широкую спину юноши, на которой еще не успели зажить следы недавних побоев. Вэйр знал, что выглядит безобразно, и понимал, что исполосованная кожа еще не скоро побелеет от множества рубцов. Зег бил хорошо, умело, ловко срезал целые лоскуты, причиняя неимоверную боль. От его кнута на спине до сих пор бугрились целые слои из шрамов: и постарше, и посвежее, которые от нагрузки неожиданно вскрылись и заалели выступившими наружу мелкими капельками крови.
Юноша видел, как испуганно отшатнулись от него стоящие рядом девушки. Слышал, как тревожно зашептались парни, во все глаза изучая его изуродованную спину. Прекрасно понимал, что смотрится сбежавшим из рудника каторжником… вон, даже следы от кандалов на шее и на запястьях есть… местами они натерли ему кожу до кости… так что не мог не сознавать, что отныне и навсегда станет для наследников богатых семей вечным изгоем. Но он и этого не слишком-то опасался — почти два месяца плена отучили его стремиться быть в чьей-то компании. Он больше опасался того, что начнутся расспросы или, что еще хуже, необоснованные подозрения на тему его прошлого, тогда как маг строго настрого запретил распространяться насчет Кратта. Даже если допрос будет устраивать Совет. И велел молчать ровно до тех пор, пока сам не вернется и не решит, как быть.
Лер Дербер неприятно поджал губы.
— Кто тебя так?
— Уже никто, — нахмурился Вэйр.
— Почему сразу не сказал?
— Не подумал.
— Болит? — сухо осведомился преподаватель.
— Нет. Я привык.
— Привык, говоришь? — у лера Дербера опасно изменился голос. — Значит так: сейчас одеваешься и немедленно отправляешься в лечебное крыло к леру Лоуру. Пусть заштопает, пошепчет, что надо, и уберет этот ужас. На следующее занятие явишься уже в приличном виде, понял?
— Да, лер, — поморщился Вэйр, уже жалея, что не сообразил промолчать. Но дело сделано — весь класс успел увидеть, во что Зег превратил его спину, и теперь будет перемывать потихоньку кости, пока он потащится к лекарю. А то еще и решит, что действительно с преступником довелось познакомиться. Проклятье… знать бы, где упасть…
Юноша с досады чуть не сплюнул и попытался снова надеть рубаху.
— Куда? — остановил его преподаватель. — Так иди: нечего одежу портить больше, чем уже есть. Кроме одноклассников, на тебя тут некому любоваться, так что иди и постарайся не напугать лера Лоура, когда появишься. Заодно придумай какое-нибудь правдоподобное объяснение, чтобы наш строгий лекарь не решил, что это я вдруг принялся калечить учеников на занятиях. Все понял?
— Да, лер.
— Тогда вперед. Первая лестница — направо, потом прямо и вниз, через парк и Прямой коридор.
Вэйр скомкал проклятую рубаху и, чуть не сплюнув, быстро вышел, мысленно поклявшись, что лучше сто раз промолчит и уж как-нибудь отстирает себе одежду, лишь бы больше не видеть ошарашенных взглядов, не подвергаться допросу и никогда не испытывать неловкости за последствия своих недавних подвигов.

Айра проснулась от удивительно неуместного ощущения неги и странного умиротворения. Вокруг было очень тихо, где-то вдалеке весело щебетали невидимые птицы, по лицу гулял прохладный ветерок, а сама она утопала в мягкой перине, о которой совсем недавно так мечтала.
Она даже не сразу поняла, что находится уже не в лесу, а в доме. Что внизу не густая трава, а самая настоящая кровать с белоснежными простынями, давно забытой подушкой и легким одеялом, заботливо подоткнутым со всех краев. Что больше нет никакой ночи, нет никакого вонючего болота, нет мерзкого запаха гнили и больше нет боли. Совсем. А вместо этого — благодатный уют