Избранник. Трилогия

самых пор, пока он не заснул.

А потом ему приснился сон.
Он снова оказался на странной планете, на которой не было ничего, кроме гор, оранжевого песка и багрового неба; похожего на залитую кровью простыню. И чувств никаких у Осетра не было — лишь тревога переполняла душу смертным страхом.
И снова багрец в небе заволновался, забурлил, закрутился десятками водоворотов. Образовавшиеся воронки понеслись вниз, потянулись к Осетру, окутали его багровой мглой, в которой не было ничего, кроме все той же тревоги.
А когда багрец испарился, Осетр оказался в незнакомом помещении с золотистыми стенами и странными светильниками, напоминающими антилопьи головы, на концах рогов которых сияли лампы. Вокруг были столы, и помещение это весьма смахивало на ресторанный зал.
Осетр сидел за столом. Он был не один. Стул напротив занимала Яна. На ней было зеленое платье с сильно открытым декольте. Пили шампанское и ели что-то очень вкусное. А что именно, Осетра совершенно не волновало, поскольку Яна то и дело пронзала его взглядом карих глаз, и от этих взоров сладко-сладко ныло сердце. А милую ямочку на Янином подбородке хотелось целовать и целовать, и целовать…
Когда Яна наклонялась, Осетр не мог не видеть глубокую ложбину между ее грудей, и от этого сердце ныло еще слаще.
Они разговаривали неведомо о чем, потому что ни своих слов, ни Яниных ответов Осетр напрочь не слышал. В ушах словно противошумные вкладыши торчали…
Вокруг ходили люди, и лиц их было не видно, но это устраивало и Осетра, и Яну, потому что когда не знаешь, кто вокруг, и слова твои, и поступки делаются смелее. А что может быть смелее любви!
И Осетр был готов к любви, только дай знак!
И Яна потерлась носом о его щеку. Это был знак.
О-о, какой это был знак!
А потом вокруг прорезался звук. Заиграла музыка. Кажется, это было «Осеннее танго» в исполнении группы «Солнечные мальчики».
— Хочешь, я тебе что-то скажу, — проворковала Яна.
Еще бы он не хотел!
Да покажите мне человека, который в такой ситуации не захотел бы услышать слов возлюбленной, и я скажу, что он либо сумасшедший, либо смертельно больной!..
— Наклонись ближе!
Он привстал со стула и наклонился. Яна потянулась к нему полными алыми губами, и он прикрыл глаза, ожидая сладкого поцелуя.
— Я не люблю тебя, — сказала Яна. — И никогда не любила.
Он открыл глаза. Ее зрачки были совсем рядом, и взгляд был такой, что сразу становилось ясно, что это вовсе не кокетство и не любовная игра — в глубине ее глаз леденело морозное равнодушие…
— Но это же неправда…
Однако вокруг уже начинал крутиться тревожный багрец.
— Подожди!
Снова забурлили десятки водоворотов. Наверное, он был с нею груб и нетерпелив…
— Подождите, Яна!!!
Растаял стол, стулья. И Яна словно расплылась цветным дымом над оранжевой пустыней.
— Подождите же!!!
Ответом ему была могильная тишина.

Каблук с компанией появились в «Ристалище», когда Осетр уже отобедал и Маруська убрала посуду и вытерла стол. Можно было идти в гостиницу, но Осетр медлил. Не мог он уйти просто так…
Бандиты ввалились по-хозяйски, с шумом и матерными прибаутками. Как рабочие после смены — усталые, но довольные, выполнившие дневную норму и находящиеся в предвкушении полагающегося отдыха.
В первый момент в кабаке воцарилось молчание, но тут Наваха крикнул:
— Чё, братаны, поминки по кому-то справляете, что ли? Так у нас у росичей на поминках начинают с траура, а заканчивают праздником.
— Макарыч, — подхватил Каблук. — Выставь-ка народу по стаканчику «кровушки» за упокой души Чинганчгука. Классный водила был! И запиши на мой счет.
Маруська обошла с подносом весь зал и поставила перед каждым присутствующим выпивку. Подойдя к Осетру, она посмотрела на него вопросительно. Тот отрицательно помотал головой. Маруська двинулась дальше.
— Э-э, нет! — сказал Каблук. — Так дело не пойдет. Брезгуешь с нами выпить?
— Брезгую, — сказал Осетр, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Макарыча.
Каблук подошел и сел за стол Осетра.
— Брезгуешь, значит… — Он разглядывал вольного торгаша так, будто в первый раз видел. — Ну-ну! Обидел тебя, значит, Сидор Панкратов…
— Панкратов? А это кто ж такой?
— А это я. Был им, пока не стал Каблуком.
На свободные стулья уселись