Избранник. Трилогия

маяться дурью и предпринимать шаги, направленные на поддержание имиджа альпинистов.
Однако Найден об имидже не волновался.
– Ну как? – сказал он после завтрака. – Сегодня еще денек повоюем друг с другом? Как считаешь?
– Ты старший, тебе и решать. А наше дело – лейтенантское. Выслушал приказ – исполни его.
Найдён усмехнулся:
– Старший да не старший! И дело ваше, сударь, – не лейтенантское… – Он посерьезнел. – Мне поручено довести до твоего сведения следующую информацию. После Новой Москвы тебе было присвоено звание старшего лейтенанта. А после Кустаная ты и вовсе стал капитаном. Так что поздравляю с присуждением очередных званий, капитан Пушкарев!
Осетр слегка ошалел.
Мало кому из «росомах» удавалось так быстро шагать от звания к званию. Капитан Дьяконов, учивший Осетра в петроградской школе, достиг уже сорокалетнего возраста, а все оставался капитаном.
Впрочем, там причина была известная – слишком длинный язык!..
– Служу императору! – шепотом рявкнул Осетр уставную фразу.
И едва не рассмеялся.
Уж кому-кому он с некоторых пор и служил, но только не Владиславу Второму. Злостный присягопреступник он теперь! Изменник родины! Надо будет вообще сменить уставную фразу на «Служу росичам!» или «Служу росскому народу!» К дьяволу всех этих императоров!
– А когда и где ты получил эту информацию? – спросил он, подозрительно глядя на Найдёна.
– А вчера после обеда, когда господин новоиспеченный капитан усиленно давил постель, умаявшись после комплекса.
Действительно, вчера Осетр так устал еще в первой половине дня, что и речи не могло идти о том, чтобы продолжить тренировки без отдыха, причем отдыхать требовалось непременно в лежачем положении.
– И вообще, господин новоиспеченный капитан, – продолжал Щеголев, становясь серьезным. – Время развлечений вышло. Придется здешним горам так и остаться без пары восходителей. Ничего, переживут. А нас с тобой завтра ждут в столице этой симпатичной планетки.
И Осетр понял, что в его жизни, кажется, наступают самые серьезные и долгожданные события.

А ночью ему опять приснился знакомый сон.
Он оказался все на той же странной планете, на которой не было ничего, кроме гор и песка. Над песчаной пустыней привычно висело багровое небо, похожее на залитую кровью простыню. От пейзажа шла такая тревога, что, как и всегда, судорожно заспотыкалось сердце. И по-прежнему Осетр был без скафандра, и по-прежнему это средство личной защиты ему не требовалось, ибо он не дышал.
И как прежде багрец в небе заволновался, забурлил, закрутился десятками водоворотов, образуя многочисленные воронки, которые стремительно понеслись вниз, к земле, потянулись щупальцами к Осетру, окутали его багровой полумглой, в которой не было ничего, кроме все той же тревоги.
А когда полумгла рассосалась, оказалось, что сон повторяется: вокруг раскинулся Медвежий Брод.
То самое, знакомое с детства место. Дерево, под которым мама спрятала сына в боксе-обезьяннике. А вот там перед нею опустился пиратский глайдер, а чуть в стороне в нее выстрелили из гасильника, и она, выгнув спину, упала, и Осетр смотрел на ее босые грязные неподвижные пятки и заходился в крике…
Как и в прошлый сон, ни глайдера, ни пиратов не было. Мама – была.
Прежняя. Прежняя не по детству – по прошлому сну: немного постаревшая, со слегка расплывшейся фигурой, но все еще прекрасная. Как любая мама…
Она стояла, прислонившись к стволу дерева, название которого Осетр так и не вспомнил, и на ней было драное платье, в многочисленных дырах была видна белая, не знавшая солнца кожа. Так выглядят в исторических фильмах преступники, осужденные на пожизненное заключение и проводящие остаток своих дней в темницах. Бледные лица, опущенные плечи, тоскливые глаза…
Однако у мамы не было тоскливых глаз. Она улыбалась, глядя на Осетра.
– Ты весел, Миркин, – сказала она. – Значит, тебе тогда удалось спастись?
– Да, мама, – сказал Осетр. – Я разоблачил предателя. И справился со своими врагами. Не со всеми, конечно, но ведь жизнь впереди длинная. На многих хватит.
Мама кивнула:
– Я горжусь тобой, сын мой. И отец бы гордился.
Осетр, как и в прошлый сон, открыл было рот, чтобы сказать, что погибший артиллерийский офицер Приданников – вовсе не его отец. Но опять промолчал. Потому что и сейчас это было совсем неважно.
А важно было подойти к матери, коснуться ее плеча, заглянуть в глаза. И обнаружить, что взгляд ее совсем не изменился. Именно