Избранные произведения в одном томе

В конце концов, чем она виновата? Тем, что следовала велению своей совести, точно так же, как я следовал своей?
— Н-ну-у-у… — она прикусывает губу, сжимает кулачки. — И что теперь? Как мы теперь?
— Мы? Мы поженимся, если ты, конечно, не против, — легко говорю я.
Она замирает, едва решаясь поднять глаза.
— Даля, — я опускаюсь на одно колено. — Я прошу твоей руки. В печали и в радости, в нищете и богатстве мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.
Напыщенные и пустые слова, но сейчас ей хочется услышать именно их.
— Ох… Руслан… господи… — только теперь она дерзает броситься мне на шею. — Ты… расскажешь мне… всё-всё расскажешь, правда? Если у тебя какая другая была, так ведь…
— Оставим это, Даля. Не то сейчас время. Пойдём, вон уже мои встречают.
Мама, папа, сестры и братья. Я смотрю на них, как на детей, на всех, вне зависимости от возраста. Они не знают, где я был и что видел. На их глазах не растворялся в биоморфе человек, решивший пожертвовать всем, чтобы они жили.
Даля смущённо кланяется родителям. Света и Лена бросаются к ней, принимаются обнимать, тормошить, втаскивают в толпу, пока остальные по очереди виснут у меня на плечах.
Сегодня большой праздник. Спуск старого флага и подъём нового.
Бригада «Танненберг» пройдёт торжественным маршем на церемонии. Генерал-майор Валленштейн, кавалер высших орденов Империи, будет представлять Его Императорское Величество кайзера.
Говорят, что памятник Гилви Паттерс уже отливают. Из чистого золота. Вот только жаль, что вокруг придётся держать круглосуточную охрану.
…В бесконечных, бессмысленно радостных разговорах проходит день. Семья не отходит от меня, мы начинаем тысячу и одну тему, бросаем, перескакиваем на другую, вновь возвращаемся к оставленной и так без конца, взахлёб.
Далька уже вовсю щебечет с мамой и старшими сестрами. Кажется, и Светке, и Лене очень нравится идея сделаться тётушками, и обсуждается уже, какие потолочные плафоны следует сделать в нашей новой спальне.
Я отхожу к окну, распахиваю его. Внизу лежит Новый Севастополь, уже отмытый, вычищенный и ухоженный, но не забывший кровавого кошмара Тучи. Мой любимый город никогда уже не станет прежним. Никогда… как и я сам.
Рядом оказывается отец.
— Пора, Рус.
Площадь перед городской управой забита народом. На высоком флагштоке развевается флаг Империи. Меня затаскивают на трибуну, кто-то из политиков произносит напыщенные речи. Я не слушаю. Я жду «Танненберг».
И вот — оркестр грянул бессмертное «Прощание славянки». На площадь, чеканя шаг, как ни на каком из высочайших смотров, входят шеренги моей бригады. В ней были самые разные люди. По-своему хорошие и не очень. С криминальным прошлым — и без оного. Но сейчас всё это уже не важно.
Гремит медь оркестра, шагает «Танненберг», и теперь все равно, какая на них форма, потому что, если даже выбраны изначально запятнанные кровью символы и внушающие страх отвратительным прошлым мундиры, люди, их надевшие, необязательно сделаются такими же палачами, садистами, мучителями и преступниками, как те, в уже донельзя далёком Третьем Рейхе.
Людей, а не покрой и цвет сукна вижу я сейчас. Знаю, что многие со мной не согласятся и будут правы. Я сам предпочёл бы увидеть сейчас совсем другое. Но… мы подписали новый договор с Империей и должны дотерпеть до конца.
Заканчивается марш. Валленштейн и мой отец выходят к флагштоку.
Удар артиллерийского салюта. Ещё один. И ещё.
Плавно скользнув вниз, опускается имперский флаг, и на его месте, затрепетав под ветром, взвивается наш, русский триколор. Белый снег просторов былой России. Красная кровь на этом снегу и синева воды, синева рек, морей и океанов, омывавших мою страну.
Валленштейн аккуратно складывает имперский штандарт и прячет за пазуху. Последний удар салюта.
Овация.
Новый Крым свободен. Личный домен Его Императорского Величества, с особыми привилегиями, как то: право вывешивать только собственный флаг, право содержать собственные вооружённые силы, право внутренней юрисдикции, право…
И так далее. Формально мы не выходили из Империи. Но это только формально.
За это боролись, получается так? И этого мы достигли?..
Я должен радоваться, а внутри — только горящая, полыхающая пустота. И одно-единственное имя — Гилви.
Потом, когда отшумели фейерверки и гуляния, мы с отцом вновь сидели в его кабинете — наша загородная усадьба сильно пострадала, Дариана Дарк выместила на беззащитном доме всю свою ярость, хорошо ещё, не приказала подорвать.
— Знаешь, пап… а ведь насчёт гарантий — они правильно говорили. Ну ладно, мы вырвали этот