Избранные произведения в одном томе

немецкому магу свою уверенность.
Она протянула руку, чтобы в последний момент коснуться того, кто несколько минут был ею, частью её души — но рука наткнулась на магическую защиту, разлетевшуюся в клочья, когда отпечаток Ганса Мюллера полыхнул, возвращая составлявшую его силу в мировой поток магии.
— Юлия, уходите, у нас проблемы! Уходите быстро! Прочь с линии огня!

«Прочь! Дальше, дальше от людей!» — Лишь эта мысль сумела пробиться через алое зарево, в котором утонул в одночасье весь мир. Нелли расправила крылья и мощным толчком поднялась в небо, таща за собой противника. Ульрих Кноссе, точнее, демон-трансформант Ульрих Кноссе, ударил её когтями в живот, но Нелли даже не почувствовала этого. Через минуту рана затянется. Они множество раз проходили эту науку в бою — формула Решетникова делает бойца если не бессмертным, то почти неуязвимым.
Нелли неслась вверх, наслаждаясь почти забытым ощущением невероятной безграничной свободы. Она сжимала и сжимала когти, с терпкой радостью ощущая, как трепещет в них враг, превращаясь в жертву, в добычу. Это снова был сорок первый, отчаянный, страшный год. И снова у неё в когтях прощался с жизнью один из проклятых фрицев. Ульрих Кноссе больше никогда не увидит свою Хильду.
«Какое мне дело, как его зовут?! — захохотал в голове Нелли чей-то хриплый чужой голос. Её голос. — Какое мне дело, как зовут его девчонку в берете?! Его ждёт смерть, только смерть! Смерть! Потому что я и есть — Смерть!»

Гюнтер Хубер был точно таким, как думала Лена. Даже перестав быть человеком, потеряв тело и имя, он умудрялся смотреть на мир с надеждой и радостью. Его присутствие Лена почувствовала раньше, чем отозвался разум, — раньше чужого сознания, чужой воли, чужой памяти пришло восприятие. Запах травы стал отчётливым и пьянящим, небо словно улыбнулось, позволив солнечному лучу пробиться между обрывками облаков. Все краски стали ярче и радостнее, словно тот, кто смотрел на них, уже в пелёнках был неизлечимым оптимистом.
А потом явилось прошлое. Былое, отпечатавшееся кровавым следом на белом платке души Гюнтера Хубера.
Его трудно было называть врагом. Слишком знакомые были у него глаза, слишком добрые, слишком тяжело давались ему приказы. Но у Гюнтера была мама, фрау Мария, и она очень хорошо воспитала в сыне чувство долга перед родиной. Родина отправила герра Хубера на передовую, талант и сила сделали его частью боевой группы «Зигфрид».
Но единственное, чего хотелось Гюнтеру, и тогда, и сейчас, — чтобы замолчали пушки. Чтобы война окончилась, отпустив по домам живых, чтобы те могли оплакать павших.
В одно мгновение Лена подумала, что её задача оказалась самой простой — принести весть о мире. Но это оказалось не так-то просто. Цепкий и внимательный взгляд Гюнтера фиксировал страшные дни войны с удивительной точностью — и серенькие, простенькие воспоминания Лены о мирной жизни разбивались об эти картины, словно стеклянные шарики о гранит.
Что она могла показать Гюнтеру? Свою комнату на троих в общежитии? Заводскую лабораторию? Вечера с книгой или возле шепчущего радио? Что было в жизни Лены, что доказало бы её противнику, что она жила хоть день, хоть час с тех пор, как стала частью «мирной жизни»?
И тут она почувствовала чужое присутствие. Никогда не призналась бы себе Лена, что с того самого дня, как Иван Степанович вынес её из леса, спас от мшаника, она всегда чувствовала, что он рядом. Сейчас, хоть и твердил разум, что не могло этого быть, Солунь чувствовала, как на западе тёплым пятнышком маячит вдали «кармановский Рыбников». Ближе, ближе.
«Вот! — крикнула память. — Вот оно!»
И Лена вспомнила — влажный вечер, экран открытого кинотеатра, по которому ползли титры. Дождь, забытый букет…
Она чувствовала, как внимательно Гюнтер вглядывается в её воспоминания.
«Пятьдесят шестой?» — вспыхнула недоверчивая мысль.
«Сейчас шестидесятый! Война закончилась пятнадцать лет назад!»
Он не сразу поверил ей, но сомнение пошатнуло равновесие сил магической сущности — и трансформации не произошло. Гюнтер не попытался сделать Лену своим демоном. Казалось, он сам не желал становиться им, и только мысль о долге перед родиной заставляла мага поддаваться формуле. Раньше, но не теперь.
Он сомневался, а Лена вспоминала — тот вечер, когда Иван Степанович стоял на крыльце и не решался пригласить её в кино; утро, когда они с кармановцами готовились к поискам на болоте; вспоминала девчат, Машу, словно сияющую изнутри от счастья. Всё это было её «сейчас», её «мирной жизнью» — тем, ради чего Лена отправилась за периметр объяснять умершему