Избранные произведения в одном томе

полтора десятка лет назад немецкому магу, что войны больше нет.
И он понял.
Огонь рассеявшейся сущности опалил Лене брови. Она упала, прижав руку к ослепшим от вспышки глазам. С удивлением и испугом — не мерещится ли — услышала:
— Елена Васильевна! Елена Васильевна! Не успели, вашу мать!
Ряполов где-то за щитами выругался, но не зло, а отчаянно. Кто-то заверил его, что товарищ Смирнова жива, и он заговорил тише.

Мощная силовая волна ударила наводчика. Тот вскинул руки, обрывая связь с магоканалом, который питали несколько сильных колдунов, — побоялся случайного удара. Решетников оттолкнул переволновавшегося мага, перевёл канал на себя. Сразу нужно было сделать именно так, а то, не удержи наводчик очередного магического всплеска, — и саданёт по своим. Хорошо, если по тем, кто в периметре, а если по заградительной группе, что держит щит? Потерять магический заслон — подписать себе и окрестным городам смертный приговор. Вырвется хоть один демон — наделает дел.
Решетников ослабил узел галстука, снял и сунул в чьи-то руки очки. Магическое зрение, в отличие от обычного, никогда не подводило профессора. Лиц магов за щитами он не различал, но видел, как струятся вокруг Ольги Рощиной сиреневые токи, с каждым мгновением голубея, бледнея — Ольга одолевала атаковавшую сущность. Облако расцветилось жёлтым, заиграло золотым ободком — точь-в-точь как было в Карманове.
«Ольга Ивановна! — крикнул мысленно профессор. Заколебались лиловые нити ментального канала. — Идёт! Отсекайте! Готовы?»
Он сам готов был в любой миг обрушить на обретшего подобие плоти немца хорошо нацеленного Гречина. Отдал негромко приказ ждавшему по правую руку магу — приготовиться закрыть защитным колпаком товарища Москвину, когда Гречинская формула начнёт аннигилировать сущность…
Он отвлёкся лишь на долю секунды — увидел, как упал на колени Витя. Ситуация с Рябоконь и Солунь была ещё штатная. Обе держали синтез в хрупком, но всё же равновесии, давая время расчёту прицелиться. А вот Потёмкин явно оказался не готов к операции, да и со старостой, умницей Симой Зиновьевой, творилось что-то странное. Между двумя магами протянулись едва различимые даже в магическом спектре нити.
Александр Евгеньевич ощутил, как начинается в руках лёгкая дрожь.
«Что? — сердито сказал он кому-то незримому, оставшемуся в далёком прошлом. — Допрыгались, товарищ генерал? Эх, будь у меня хоть один бой, хоть одна атака… Что я буду делать, если они оба засбоят одновременно? Чем бить? Возьмёт Гречин, если сумма потенциалов будет запредельная для человека? Вышеградским? Но успеем ли укрепить бронебойным? Да и магов не закроем — потеряем…»
Решетников потерял многих, но никогда раньше не случалось ему убивать своих вот так, собственной рукой направляя формулу. Казалось — проще простого. Старик, маг огромной силы даже по меркам министерства, он знал силу лучше всех на этом поле.
И он не знал, по кому ударить первому. Не мог понять и высчитать, что за ниточки тянулись от одного мага к другому. Не видел даже, от кого к кому. Стоит выбрать не ту цель — и по незаметной ниточке потечёт сила, превратив и без того мощного демона в инфернальную сущность высшего порядка. Тогда уже не пару городов — полстраны сметёт.
— Серафима Сергеевна управится, — шепнул себе профессор, выцеливая ученика. — Она в Карманове идеально сработала… Да и на ногах…
Потёмкин согнулся, словно кто-то с силой ударил его в живот. Выбросил вперёд руку, словно умоляя невидимого соперника о пощаде…

Не хотелось верить, что ошибся, просчитался. Виктор так отчаянно вызывал на себя Юргена Вольфа, что поначалу растерялся от обрушившихся на него чувств и воспоминаний. А чем иначе мог объяснить товарищ Потёмкин, что дрогнул — до боли ощутил всем существом чужое чувство, упал на колени, закрыл руками лицо, по которому заструились — не его, чужие — слёзы. Советские военные маги не плачут. Он не плакал, когда погибали его бойцы, когда Сима — его любимая, хорошая, верная девочка — смотрела полными отчаяния глазами из-за невидимой стены, за которой он запер «серафимов» под Кармановом. Он не плакал, когда наблюдал из машины за тем, как девчата из его седьмой группы шли за гробом, в котором лежала восковая кукла, и оплакивали своего учителя. Не плакал просто потому, что всегда знал: принятое решение — правильное. Решил — и отрубил, отрезал. Не плачут по волосам, снявши голову. Много раз в своей жизни говорил Потёмкин «Прости», говорил «Сожалею» и «Жаль», но не сожалел никогда, не позволял ставить себе в колёса палками вечные «если бы» да «кабы». Нельзя военному, а тем более