Избранные произведения в одном томе

суровье шоссе, Ряполов остановил машину на обочине. Повернулся и сгрёб в огромные ручищи обе ладони своей пассажирки.
— Елена Васильевна… Вы… Елена Васильевна… Да разве ж я вас на болото после всего пущу?
«Артист Рыбников» прижал Лену Солунь к себе, притиснув так, словно кто-то или что-то вот-вот вырвут её из рук, заберут навечно. Она вдыхала запах масла и кожи от его куртки и думала о том, что, будь тогда на поле у неё эта минута — ею одной она одолела бы своего фрица. Ею одолеет теперь прошлое.
Вдалеке прогрохотал, вынырнув в просвет между перелесками, поезд.
— Не жалеете, что поездом с Матюшиными не поехали? — спросил Ряполов.
Лена покачала головой и потерлась щекой о шофёрскую куртку.

Вахтёр, звеня ключами, обходил помещения, выключая лишний свет. Шаги отдавались в длинных коридорах гулким эхом. Служитель остановился, прислушиваясь.
— Доброго вечера, Василий Климович.
— Доброго, Александр Евгеньевич. Как чувствуете себя? Удивительное дело! Мертвец в государственной безопасности засел, а вы с товарищем деканом его раскрыли! Хоть бы рассказали нам честь по чести, а то Виктор Арнольдович ходят смурной, а институт слухами полнится.
— Так вы слухов не собирайте, — отмахнулся Решетников. — Да, пришлось, ради секретности, Виктору Арнольдовичу умереть, ну так теперь все живы… — Профессор замолчал, но быстро изгнал мрачную тень из взгляда. — Послужим ещё Союзу-то мы с вами, Василий Климович, а?
— Я-то куда, — смутился вахтёр. — Только ключики вот в порядок привести. Вот иду посмотреть, что-то от кабинета и приёмной Виктора Арнольдовича ключи опять не сдали нынче. Как товарищ декан воскресли, так порядку никакого нет. Хотел дежурным ключом открыть, проверить — а то, мало ли, свет не выключили, окно не затворили, а ведь ответственность материальная…
— Не беспокойтесь, Василий Климович, — махнул служителю профессор Решетников. — Я сам посмотрю. Был нынче у товарища Потёмкина, оставил кое-какие бумаги. Вот, — он достал из кармана ключ, — сам отопру. А потом загляну к вам на обратном пути.
Вахтёр благодарно кивнул и скрылся за поворотом коридора, а профессор толкнул большие тяжёлые створки морёного дуба, прошёл мимо стола секретарши и вошёл в кабинет.
Сквозь тяжёлые шторы не проникал свет фонарей, уже зажёгшихся во дворе института. На столе привычно горела мягким светом лампа под зелёным абажуром, освещавшая лишь стол и человека, склонившегося над бумагами.
— Идите домой, товарищ декан, — строго сказал профессор, остановившись в дверях. — Я сам сделаю документы по Стеблевской операции.
— Я не могу, я должен закончить. Чтобы их больше никто не стал искать. — Потёмкин встал, тяжело хромая на правую ногу. Подошёл к полке, на которой всё ещё стояла старая фотография — несколько девчат в новенькой военной форме.
— Да и некому, почитай, теперь. Таких, как Кощей, каждый век штучно выводит. Не скоро найдётся на нас новый Иннокентий Януарьевич. Спасибо товарищу Зиновьевой. Только Верховенский мог в этом разобраться, так хорошо вы, Виктор Арнольдович, след кармановский запутали.
— А если найдётся? Если снова?.. — поднял голову Потёмкин. — Я… запаниковал там, на поле. Она не справилась, и я потерял контроль. Вас не было там, и в сорок первом, и в сорок четвёртом, а я видел, как «зигфриды» танки точно картон рвали. А «серафимы» мои — они страшнее были. Не мог я их выпустить. Недооценил Марью, толково она формулу доработала. Но как я мог там, на поле, её разработку оценить? Как? И вы не поняли сразу, ведь так? Если бы не оставила Сима её в Карманове, может… Не пришлось бы мне Гречиным бить…
— Пришлось… — проговорил Решетников, доставая из кармана платок. Снял очки и, подслеповато щурясь, принялся протирать, словно ничего важнее в этот момент для него не было. — Всё-то у вас, Витя, «пришлось». Вы не Гречиным, вы обманом своим по ней ударили. Сперва смертью, а потом воскрешением. И я высказать не сумею, как мне жаль, что поверил вам, заподозрил поначалу, что кто-то из ваших «серафимов» сорвался. Что ввязался в вашу затею. Ведь я помогал вам, думал, жизнь спасаю. И не прощу себе никогда, что…
— Спасали. Только не мою. Я должен был умереть, чтобы перестали раскапывать кармановский след. Переиграть мы Кощея могли только вдвоем. И видите, кем оказался наш враг! — Потёмкин вглядывался в лицо учителя горящими глазами, словно сбросив в этот момент лет тридцать, а то и все сорок. Искал одобрения, участия, понимания. Словно, повторяя много раз сказанное и решённое, мог сам себя оправдать. Как раньше, когда удавалось раз за разом заговаривать больную совесть. Но в этот раз всё было иначе — словно